Завет

— Idem es, sicut ipse[3], — ответила Лихтштайнер, гнусно улыбаясь.

— Я всегда хотел узнать, что на самом деле означает эта фраза.

Лихтштайнер неопределённо махнула рукой.

— Ты слишком погряз в официальных доктринах, так что…

Кальфу поёрзала и подалась вперёд.

— Решила поспорить о догмах, малефика? Или сомневаешься в учении церкви?

— А ты, судя по всему, из «Искариота».

— И что?

— Апостол, давший название твоему подразделению, отказался от всего. От славы, от своего учения, даже от жизни. Ты не должна осквернять его память своим недостойным поведением. Служи вере слепо, иначе в твоё сердце проникнут сомнения.

— Без тебя разберусь, Лихтштайнер.

Ведьма снова улыбнулась.

— Как скажешь. Я не настаиваю.

— Возвращаемся на базу? — спросил Виктор.

— Нет. Мне приказали доставить вас во Дворец Правосудия.

— Значит, Квантрейн решила не ждать отчёта.

Эльза достала из кармашка разгрузки леденец и протянула Виктору.

— Я знал, что на тебя всегда можно рассчитывать, — сказал он, взяв конфету.

— Начинай сосать заранее, практика не помешает. Особенно когда разговариваешь с начальством.

— А смазка есть? Мне бы пригодилась.

— Не в этот раз. Предварительными ласками обеспечат, а там само пойдёт.

Лихтштайнер откинулась назад и закрыла глаза.

— Просто расслабься и получай удовольствие, Вик. По-другому никак.

* * *

Вертолёт доставил их в Белварош и сел на крыше Дворца Правосудия. Отсюда открывался вид на остров Маргит и вырастающие из Дуная Монументы Грезящих, которые стояли сразу за ним.

Колоссальные изваяния были выполнены в виде одетых в балахоны гуманоидов, под глубокими капюшонами которых белели источенные временем маски. Давным-давно Монументы объявили языческими и хотели снести, но от этой идеи быстро отказались из-за множества странных несчастных случаев. Инструменты бесследно исчезали, техника ломалась, рабочие гибли при невыясненных обстоятельствах. В итоге Парламент свернул это начинание и тихо похоронил, ссылаясь на какие-то туманные документы чуть ли не двухвековой давности. До сих пор существовали секты, поклоняющиеся Грезящим. Считалось, что возникающие время от времени катаклизмы и изменения городского ландшафта — это следствие Кошмаров, которым противостояли древние защитники. Впрочем, находились и те, кто считал их источником самих Грезящих. Вспоминать о них старались как можно реже.

Кабинет Регины оказался просторным и богато обставленным. На мраморном полу расположилась изысканная мебель конца девятнадцатого века. Кабинет освещало множество свечей в канделябрах и свисающие с потолка люм-светильники, которые добавляли своё сияние к слабому солнечному свету, проникающему через неплотно задёрнутые портьеры.

На этот раз леди-инквизитор нарядилась в мантию с серебряной оторочкой. Рядом со стопкой отчётов стоял кубок, выполненный в виде черепа. Сложно было понять, стилизация это или Квантрейн действительно использует настоящий человеческий череп, оправленный в золото. В среде некромагов это не считалось чем-то экстравагантным.

Регина указала на четыре кресла, стоящие напротив её стола. На них заблаговременно надели чехлы, чтобы не портить обивку.

— Присаживайтесь.

Некоторое время она молчала, выдерживая драматическую паузу.

— А теперь объясни, что ты там устроил, — сказала леди-инквизитор, посмотрев на Виктора. — Начинай с самого начала.

— У тебя есть все отчёты, — ответил он, указав на толстую стопку бумаг. — Твои прихвостни быстро работают.

— Мне нужна твоя версия событий.

— Недодозировка информацией даёт о себе знать?

Регина подозрительно прищурилась.

— Поясни.

— Сама посуди — у тебя болезненное пристрастие к получению информации из различных источников. Будь осторожна, потом случится передозировка информацией.

— И что это такое?

— Тебе начнёт казаться, что происходит слишком много событий. Симптомы следующие: болезненное пристрастие к получению информации из…

Регина допила вино и запустила в Виктора опустевшим кубком. Тот уклонился и довольно оскалился.

— Держите себя в руках, хёль Квантрейн, терпение вам к лицу.

— Патологический зуд в области иронии опять даёт о себе знать?

— Смекаешь.

— Давай к делу, потом почешешь.

* * *

— Достаточно, — сказала Регина, махнув рукой. — Твои россказни утомляют.

— Ты сама хотела всё это услышать. В подробностях.

— Я точно не просила рассказывать, о какой херне ты думал в этот момент. И сколько раз у тебя встал.

— Между прочим, это важно для понимания картины в целом.

— Только не для меня.

Он поднялся с кресла.

— Пожалуй, хватит на сегодня приключений. Если ты не против, то мы пойдём.

— Сперва загляните к Францу, — сказала Регина.

Виктор скривился.

— Терпеть не могу этого придурка. Зачем ты его держишь?

— Он способствует богоугодному делу.

— Придумывая свои хтонические устройства, которые не работают?

— Это особенность инженерных разработок, не все они оказываются удачными и пригодными к использованию.

— Особенно если ими занимается Франц…

— Что за Франц? — спросил Каин.

Виктор и Регина ответили одновременно:

— Полный псих.

— Изобретатель.

— Вы бы определились.

— Проще один раз его увидеть. Пошли, я покажу короткий путь.

Регина потянула одну из стоящих на полке книг. Стенная панель за её столом отошла в сторону, за ней обнаружился лифт.

— Отправимся сразу в святая святых. А то вас отпускать от себя нельзя.

— Он даже во сне рисует на простынях из-за сомнамбулизма, — продолжил гнуть свою линию Виктор. — Ты пробовала отучить его?

— Психотерапия не дала никаких результатов. А если выдавать Францу чёрные простыни, то он берёт белый линер и всё равно чертит. Ничего опасного в этом нет, так что стоит воспринимать его как обычного чудаковатого учёного. Но уже есть некоторый прогресс — Франц смог победить свою агорафобию и перестал прятаться от посторонних людей.

— И это ты называешь прогрессом?

— Я называю это своей маленькой победой.

Мастерская располагалась на подземном уровне Дворца Правосудия и напоминала древний каземат, в котором сделали самый минималистичный ремонт из всех возможных. Люм-люстры лениво дрейфовали под высокими потолками, освещая внутреннее убранство. Повсюду стояли верстаки, заваленные листами бумаги, исписанными непонятными закорючками. При ближайшем рассмотрении стало понятно, что все буквы расположены зеркально.

Спиной к ним стоял атлетически сложенный мужчина, который возился со сварочным аппаратом.

— Франц, — позвала Регина.

Он обернулся и сдвинул на лоб защитные очки. Голубые глаза Франца сияли детской увлечённостью, что плохо сочеталось с мужественной угловатой линией челюсти.

— Франц Медичи де Фиренце, — представился изобретатель.

— Это полное имя, что ли? — на всякий случай уточнил Виктор, как будто видел его впервые.

— Это прозвище, можно перевести как «Флорентийский», — терпеливо пояснила Регина. — Франц любит кокетничать, не так ли?