Зависть

Элизабет отставила чашку и невольно поднесла руку к талии. Она вспомнила счастливые дни, проведенные с Тедди во Флориде, словно воочию видя лучшего друга, стоящего на палубе уходящего в море корабля. Что же такого она сказала ему, чем побудила принять решение уехать так далеко? Элизабет никак не могла взять в толк и только желала как-нибудь дать ему понять, какой героизм он мог бы проявить по отношению к ней, оставшись здесь, в Нью-Йорке. Она бы многое отдала лишь за то, чтобы чуть подольше задержаться с ним в бальном зале в тот вечер, когда он пытался сделать ей предложение.

— Так скоро? — наконец произнесла она, словно была поражена лишь быстрым отъездом Тедди, а не самим его решением.

— Да. — Голос миссис Каттинг надломился на этом коротком слове, и она поднесла платок к лицу. Светлые волосы начинали седеть, а мягкое тело слегка подрагивало от горя. Ее единственной радостью в жизни всегда были дети и их успехи, но они же являлись её единственным несчастьем и болью. — Он записался добровольцем и уже сел на поезд до Сан-Франциско! Оттуда он отправится на Филиппины.

Элизабет задумалась, на каком отрезке пути сейчас находится её друг, поскольку сама ранее преодолевала тот же маршрут. Но от этого Тедди не становился ближе.

— Должно быть, вы им ужасно гордитесь, — искренне предположила она.

Три дамы семейства Каттинг несчастно закивали и продолжили обсуждать охватившие их страхи и ночные кошмары, все молитвы, которые возносили за безопасность Тедди, и какие решительные меры примут по отношению к себе, если с ним что-то случится. Элизабет сочувственно хмурила брови и согласно ворковала, но её дух уже покинул этот дом. Ещё утром она имела цель, днём чувствовала прилив надежды, но уже к концу чаепития увидела свои чаяния в новом свете, глупыми и тщетными.

Глава 38

Счастливые и богатые Шунмейкеры вернулись из Флориды и, очевидно, не могут расстаться ни на миг. Сегодня наряду с несколькими избранными гостями они посетят ужин в близком кругу, который устраивает семейство Хейз. Можно сделать лишь один вывод: к своему счастью, они мало зависят от людей, не входящих в их круг общения.

Из светской хроники Нью-Йорка в «Уорлд газетт», четверг, 1 марта 1900 года.

Когда по возвращении с юга Пенелопа настояла, чтобы её мать устроила ужин для новой семьи дочери, она даже не могла представить, сколь ничтожно мало ей удастся осуществить за оставшиеся в её распоряжении дни, и что она не сможет даже немного улучшить своё положение. Несмотря на то, что на обратном пути она не смогла обернуть дела в свою пользу, Пенелопа всё равно не могла поверить, что за столь долгое время её тщательные усилия и красота никоим образом не изменили происходящего. Даже теперь, сидя перед огромными скошенными зеркалами в дамской комнате, где в дни пышных балов толпились женщины, силящиеся выглядеть хотя бы вполовину такими же красивыми, как юная дочь хозяев, Пенелопа находила это непостижимым. Ведь в зеркале она видела свои хрупкие плечи, чистый лоб и почти сияющую кожу. Сегодня она надела идеально сидящее платье из бледно-розового шифона, украшенное рюшами и складками так, что в декольте отражался свет свечей, а талия умело скрадывалась.

— Генри скоро перестанет вести себя как грубиян и начнет уделять тебе больше внимания, — словно читая мысли невестки, произнесла Изабелла, сидящая рядом в платье из кружева цвета слоновой кости, перемежающегося с белым. Хотя она намеревалась ободрить Пенелопу, её тон никак не усиливал утверждение.

— Я не волнуюсь, — ответила Пенелопа, откидываясь на спинку стула. Она посмотрела на себя в зеркало и вытянула шею. Она уже давно привыкла говорить совершенно противоположное тому, что было у неё на уме, но сейчас её ложь прозвучала натянуто. Пенелопа бы не поверила, что Генри осмелится сказать отцу о своем намерении расстаться с женой, но днём в гостиной Изабеллы в его поведении чувствовалась твердая решимость. Пенелопа была полна беспокойства и гадала, что он может вытворить за ужином, но, к сожалению, не знала, как можно ему ответить.

В дверях появился Грейсон, и Изабелла с надеждой встала. Заметив это, юная матрона не смогла сдержать тихое фырканье, поскольку Изабелле уже пора бы и позабыть об этом увлечении. Хотя когда-то он и уделял ей внимание, теперь казалось, что мистер Хейз едва заметил её присутствие. Было очевидно, что пришёл он за сестрой.

За его спиной Пенелопа заметила Бака в ослепительно-белой парадной рубашке. Пенелопа не могла сказать почему, но в последнее время находила его присутствие рядом невыносимым. Возможно, в связи с тем, что он мало чем помог ей, когда она так нуждалась в поддержке, или потому что знал, как много она хочет иметь и какой малой частью обладает на самом деле. Изабелла медлила, ожидая, что Грейсон предложит ей руку, а когда он этого не сделал, позволила Баку проводить себя к столу.

Грейсон с серьезным видом предложил руку младшей сестре.

— Сегодня ты выглядишь изумительно, — сказал он, когда они ступили на мраморный пол коридора в черно-белую шахматную клетку. Бак и Изабелла уже были далеко и не могли слышать разговора Хейзов, и в промежутке между парами звучало эхо цокота каблуков. Пенелопа отметила серьезность тона брата и на радостный миг подумала, что он нашел способ наказать Диану. Тогда у неё будет нечто, что можно будет предъявить Генри, и, возможно, она не потеряет его.

— Спасибо. — Пенелопа шла расслабленной походкой, опираясь на руку Грейсона. Изабелла наверняка отчаянно желала повернуть увенчанную белокурыми локонами голову, но гордость и правила приличия даже малейший жест такого рода признавали непристойным.

— Мне нужно вернуть тебе деньги.

Натянутая улыбка Пенелопы слегка потускнела.

— Деньги?

— Да.

— Разве они тебе больше не нужны?

— Нет.

В его голосе прозвучала незнакомая почти вдумчивая нотка, которую Пенелопа нашла загадочной и вместе с тем до боли неприятной. Но ей бы не понравилось сказанное им и вне зависимости от тона.

— Но почему, дорогой братец?

Они подошли к входу в малую гостиную, примыкавшую к обеденной зале. В комнате стояли клубные стулья, обитые бордовой тканью, и золотые вазы, в которых стояли стебли травы из пампасов. Внутри обитого дубовыми панелями пространства её семья, семья Генри, художник Лиспенард Брэдли и другие гости топтались по ковру из верблюжьей шерсти, попивая свои напитки. Джентльмены медленно брали за руки леди и провожали их в обеденный зал. Все они казались Пенелопе глупыми и никчемными, пока она не заметила кое-кого ещё.

— А она что здесь делает?

Диана Холланд вряд ли услышала её, поскольку сидела у камина рядом со своей тетей Эдит, единственной, кого могла пригласить в компаньонки, но подняла голову и посмотрела прямо в глаза Пенелопе. Она не улыбалась, а в глазах читался завуалированный вызов. Она была в бледно-зеленом платье цвета дыни, и Пенелопа отчетливо вспомнила, что во время осеннего сезона видела соперницу в нём не единожды.

— Я пригласил её, — сообщил Грейсон.

— О боже, зачем?

— Потому что ты просила меня… — Он замолчал и в его глазах появился мечтательный блеск. — И потому, что я начинаю думать, что влюбляюсь в неё.

Когда Пенелопа увидела его щенячий взгляд, то в полной мере ощутила глупость брата. Что в ней такого, в этой коротышке с буйной шевелюрой и ложной непорочностью? И почему вообще кто-то, особенно эти двое, любит её столь беззаветно?

Они больше не могли оставаться на пороге, и Грейсон потянул сестру вперед. Их руки, даже после его предательства, оставались сомкнутыми в локтях. О, если бы здесь не было её матери, рыщущей в поисках комплиментов их огромному дому, отца, бормочущего что-то, уткнувшись в стакан, и старшего Шунмейкера, критично разглядывающего обстановку гостиной! Тогда Пенелопа напомнила бы Грейсону, что он находится в безвыходном положении или настояла, что они заключили сделку, от которой он не может так просто отказаться. Но в комнате повисло монотонное гудение голосов людей, обменивающихся приветствиями, и Пенелопа нехотя раздвинула губы в улыбке благодарной дочери и новобрачной, устремившись вперед. Никогда прежде она не ненавидела слово «любовь» так, как в эти минуты.