Завтра - ничего
Шрифт:
– Кей, а может... Закидаем гранатами, да и дело с концом. Или давай я вызову "стрекозу". Пройдем бреющим, и господин Лютц получит на стол к завтраку тепленький гостинчик.
– Нет. Во-первых, я должен видеть глаза этого гада. А во-вторых, откуда ты "стрекозу" поднимешь? Пограничная зона. Нас на взлете снимут. И гранатами не выйдет. Там охрана - больше одной бросить не дадут. А так мы тихонько... Потом улетим рейсовым.
Чико держал ушки на макушке - судя по всему, заваривалась новая каша.
Кей задумался - как ни крути, а нужен еще один человек.
– Би, кто там
Женщина поднесла к губам радиобраслет:
– Би на связи... Я - на седьмом, кто близко? Сквозь треск разрядов пробилось:
– Говорит Ди. Я в городе.
– Ты не подходишь. Делай свое.
– Си вызывает Би. Я на девятом.
– Не успеешь.
– На связи Эс.
– Эс! Откуда?!
– Я - в порту. Один. Но дело сделано.
– Пробирайся на седьмой!
Она оживленно повернулась к Кею:
– Эс вернулся. Один. Только он тоже не успеет и, кроме того, ему наверняка нужен будет отдых и врач.
И вдруг Кей заметил в углу Чико, который и дышать-то боялся, чтобы не пропустить ни слова.
– А что, если...
– Ты сошел с ума, Кей. Ты же знаешь...
– А куда ему деваться? Парень отчаянный, я видел. Сейчас выясним.
И Кей пересел поближе к Чнко.
– Слушай, парень. Ты коммунист?
– Нет.
– Чико знал, как нужно отвечать на такие вопросы. О своей принадлежности к Комитету он не имел права сказать даже матери.
– Но ведь ты левый?
– Ну, допустим.
– И как я понял, гвардейцев ненавидишь вовсе не потому, что тебе не нравится цвет их формы?
– Остров будет свободным! Жаб мы перетопим в море, - твердо сказал Чико, и пальцы его правой руки сжались в кулак.
Кей и женщина быстро переглянулись.
– Свободным. А что тебе нужно от свободы?
Чико ухмыльнулся - наивные вопросы!
– Свобода!
– Это я понял. И примерно себе представляю: свобода, равенство, братство, уничтожение социальной несправедливости. Проще говоря уничтожение зла. Верно?
– Ну, в общем...
– Я ваших леваков знаю - бой-парни и подраться не дураки. Стреляешь хорошо?
Чико фыркнул - неоригинальные, однако, у Кея представления о левых, совсем как были у него самого в четырнадцать лет. Но не открывать же здесь курсы политграмоты.
– Хорошо стреляю.
– Вот... Как я понял, ты революционер. И что я тебе, парень, скажу: как там с вашей революцией дело будет - еще неизвестно.
– Вот и помогли бы, - сорвалось с языка Чико. Кей снова обменялся взглядами с Би.
– Мы в политику не вмешиваемся. Так вот: ваш Верховный еще много раз Остров кровью зальет, пока вы его сковырнете. Это тебе ясно?
– Мы будем бороться.
– Я не о том. Скажи, у тебя никогда не возникало желания просто шлепнуть этого вашего Верховного?
– Террор ничего не решит.
– Это по вашей науке. А по-человечески... неужели не хотелось?
Чико вздохнул:
– Не одобряют...
Кей расхохотался:
– Я сразу понял, парень, что ты живой. Так вот... Есть такая возможность.
– Что?! Нашу гориллу?!
– и перед мысленным взором Чико вихрем понеслись упоительные видения: он выбрасывает из окна беломраморной резиденции Верховного красный флаг, жабы разбегаются, теряя карабины, с ужасом оглядываясь на развернувшееся
Кей с интересом наблюдал за парнем. Потом сказал:
– Пока не его. Но такого же гада, как он. Что ты знаешь о фашистах?
– Подонки!
– Чико считал такую характеристику исчерпывающей.
– В общем, да. Но я тебя не об этом спрашиваю. Вторая мировая война, Гитлер, фашисты, Сталинград... Слышал?
– Знаю! Русские им здорово всыпали.
– Здорово-то здорово, но не всем. Был такой офицер - Лютц. Вешал, расстреливал, жег. В России, во Франции, в Польше. Не просто командовал, а лично пытал и убивал. После второй мировой войны ему удалось скрыться. Его выдачи требуют Франция, Польша, Россия. А он живет себе припеваючи в полусотне миль отсюда и плюет на то, что его голову требуют уже много лет. А мне это не нравится. Я не желаю, чтобы он помер в собственной крахмальной постельке под тихий плач домочадцев. Я тебе говорю: вот случай уничтожить конкретного носителя зла. Лютца нельзя простить. Идешь с нами?
– Иду.
– Вот так.
VI
Его вызвали в штаб ночью. Желтый от бессонницы и табака командир смотрел бешеными глазами:
– Камарадо Рамирес, я требую объяснить ваши действия вчера!
– Что ты кричишь, Хорхио? Ну поставили к стенке десяток сволочей...
– Кто дал вам, камарадо Рамирес, право судить и карать? Если эти люди были виновны, их должен был наказать военный трибунал. Но не вы! Вы ведете себя, как захватчик, которому отдали город "на поток и разграбление".
Рамирес побледнел от оскорбления.
– Ты что, Хорхио? Ты забыл, что идет борьба? Они нас жалеют?
– Молчать, Рамирес! Сдать оружие! Вы под арестом!
– Хорхио! Ты меня не первый день знаешь. Санчес погиб при штурме... Серхио замучили... Роберто... Кармелиту... наших товарищей. А ты - жалеть их?! Ты слушай! Я вчера со своими ребятами загородную резиденцию диктатора брал. Выбили мы оттуда гарнизон, все осмотрели - нигде никого. А потом увидели лестничку вниз, в подвалы. Я первым спустился, дверь сорвал, вхожу. Чувствую, по щиколотку в ледяной воде стою... Неприятно. Фонари зажгли так у меня волосы дыбом встали: не в воде - слушай, Хорхио!
– в крови по щиколотку стоял! Ты это видел? Там сотни еще теплых тел! Так истерзаны были, что смерть как избавление пришла. Старики, даже дети! Женщины... Я до последнего часа это не забуду, не прощу! Там я нашел Кончу. Едва узнал. А ведь Конча четыре месяца назад провалилась. Четыре месяца ее терзали! А ты... не сметь жалеть!
– Все, Рамирес. Хватит! А если ты не можешь зажать сердце в кулак катись! И не думай, что у тебя одного есть нервы. Дело наше чистое. А ты его пачкаешь...
– Что?! Ты так... мы ведь друзьями были, Хорхио. Вот как ты со старыми бойцами... Хорошо, я ухожу. Но с кем ты останешься? Революция не может жалеть своих врагов!
– Анархии мы не допустим.
– Анархии? По-твоему, я - анархист?
– Рамирес, у меня нет времени на твои истерики. Можешь быть уверен в том, что я помню твои заслуги. Любого другого на твоем месте я бы просто расстрелял. Сдай оружие. Доложи командиру охраны, что ты под арестом. Все.