Зеленые млыны

— Завтра я еду в Великий Устюг. Повезу сына на каникулы. Там у него бабушка. Та самая Шатрова. Уже старенькая…

— Великий Устюг… Великий Устюг… Это где то на севере?..

— Да, это севернее нас. Но лето там прекрасное. Тогда было…

— Хорошо, я буду ждать, — и Синица пожал ей руку.

Сирень в райкомовском палисаднике отполыхала, а ее все нет и нет из Великого Устюга… На свеклу напал долгоносик, уничтожены целые плантации и пересевать нечем — нет семян…

А из Белого Лебедина пишут:

«Наконец отсеялся. Какая это была трудная и вместе прекрасная пора. Я сам ходил в сеятелях. Свекольные сажалки у нас есть. Их раздобыл еще Харитоненко, а я берегу их пуще всего, ведь ты только представь себе, что их бы не стало, побили бы или еще как, — и мы же сразу остаемся без свеклы, сахара, без конфетки для детей. Это была бы. самая страшная диверсия против нас. Так что вели всем председателям после сева вычистить сажалки, смазать и поставить в такое место, чтобы их нельзя было ни переломать, ни сжечь. У меня их три, и я храню их как величайшее сокровище. А вот зерновых сеялок вообще нету. Обещал, правда, товарищ Косиор, но пока сеяли из колобца. Колобец — это такая мерка из легкой древесины, а то и просто из коры, что-то вроде ведерка, — насыпаешь туда семян, вешаешь на бок, под правую руку, и пошел. Так, верно, сеяли еще древляне и северцы — это ведь от них в Лебедине колобец. У вас там сеют из мешочка, это совсем не то: когда мешочек пустеет, доставать из него семена неловко, приходится замедлять шаг, нарушается весь ритм, а потом среди всходов лысины. Неровно получается, а еще ежели и сеятель не из лучших, так совсем беда.

А Колобец — вещь просто грандиозная, отшлифованная многими поколениями сеятелей, легкая, удобная, на случай дождя — накрыл шапкой, и зерно сухое. А нет шапки, сел на него, посидел, потом встал и айда. Идет двадцать, тридцать человек, один за другим, один за другим, и у всех — один взмах руки, один шаг, одно дыхание, и ты среди них в этой стае сеятелей, а впереди сам капельмейстер, дед Хозар — он и делает эти ко лобцы и сеет из них. Что ни взмах — то сноп, а сыпать надо свободно, размашисто, в такт, словно бы под музыку. И хоть музыки нет, а ты вроде бы слышишь ее, дед Хозар говорит, что слышит музыку, потому что глухой не засеет поля. Вот с чего начинаем, брат, — со времен Геродота.

Потом я бегаю смотреть на всходы, вижу мой клин, колобец у меня был великоват — принадлежал одному верзиле, который засевал из него сам все десять десятин, — плечо и до сей поры горит, а зато какие всходы! Чудо! Уже начинаю пахать под пар, заложил в плуги семьдесят волов, тоже красивое зрелище. А приходилось тебе шагать по борозде босиком? Я вот несколько дней провел с пахарями, ходил за плугом босой, ожил, поздоровел, помолодел. Советую тебе съездить в Вавилон или еще куда нибудь, разуться и день другой походить за плугом — так обновляет душу, как нигде. На другой день просто летать хочется…

А несколько дней назад прибыли два трактора и к ним плуг. Я пустил их на пар, один работает днем, другой — ночью, на ночном тружусь сам, катаю мальчишек — это всё мои будущие трактористы. На втором работает Харитя, муж у ней из соседнего села, ревнивый, сторожит ее от наших парней. Харитя бездомная, ну я и отдал ей половину отцовской хаты, а на другой половине живу сам — получилось нечто вроде тракторной бригады. Муж работает прицепщиком, скоро сядет на мой трактор. Иванна поставила условие: бросить все и — в Краматорск. Чудачка! Глинск я еще мог бы оставить. Но Белый Лебедин, как вы его там называете… Ни за что! Я бываю упрям, как мой отец. Иванна все еще смотрит на меня, как на маленького Теслю. А я за эту весну вырос как никогда… Привет Харитону Гапочке, если он прочитает это письмо…»

«Плакаты нашлись. Представляешь себе, разыскали в Шаргороде полный комплект, и Харитон Гапочка попрежнему орудует на почте «тихой сапой». Да ведь, как подумаешь, — какая в Глинске почта без пего? Поразмыслили и оставили Гапочку на месте… Имей это в виду.

Как там у тебя в Белом Лебеднне?.. А тут появился Соснин. Тот самый, Викентий Мстиславович. Основатель коммуны. Организует теперь в наших Семиводах первую на Побужье МТС. А по соседству, в моем Козове, открываем техникум земледелия. Место отличное, под лесом, в бывшем имении Браницких. Соснин устроил там агрономические курсы, которым и предстоит перерасти в техникум. Читает на них политграмоту, агрономию и еще что то. Соснин когда то учился в Сорбонне вместе с Дмитрием Захаровичем Мапуильским. Здоровье у него никудышное, его ранили кулаки (там, на Оке), но брюки наглаживает каждый день, как в свое время в коммуне, и духом не падает…

Революция может победить в один день, в одну ночь, если она подготовлена всем ходом истории, — это вспышка, взрыв. А вот мелкособственнические идеалы крестьян удастся сломить не сразу. Последний оплот этих идеалов падет, когда крестьянин перестанет ощущать себя рабом земли, когда он станет индустриальным рабочим. Этот класс будет уменьшаться количественно, зато ему суждено становиться все более передовым отрядом общества. Исчезнет Вавилон, Глинск, а на их месте возникнет полуфантастический агроград… Я и спрашиваю у Соснина: а куда же мы денем миллионы крестьян, которых высвободит машина? Их поглотят промышленные центры больших городов. Вот какие дела ждут нас в будущем. А пока жизнь трудная. Много земель не засеяно, свеклу уничтожает долгоносик, на бывших межах поднялся чертополох, озимые сплошь в сурепке — прямо голова болит от желтого цвета, а маловеры ждут, что вот вот все рухнет и они снова разберут свои нивки, а хлеб свезут на свои тока. Я вижу, как они потихоньку ладят цепы, решета, латают мешки под зерно. Крестьянин! Есть ли что-нибудь более загадочное? Но уже идут к нам молотилки, Соснин срочно готовит для них на курсах машинистов и барабанщиков.

Сажалки для свеклы я велел как следует вычистить, смазать и поставить на видном месте рядком. А то, ежели начать их запирать да прятать, то как бы не привлечь к ним внимание врага, не навести его «на цель».

Варя все еще не вернулась, но всякий раз, когда я на рассвете выхожу умываться на райкомовские мостки, то вижу, как в ее заводи купается какая то белая богиня. Однако это не она. Может быть, какая нибудь родственница Снигуров приехала на каникулы».

«Ты все так описал, что я словно побывал на этой заводи… в теле. Это наша фантазия, Клим. Мечты. А в жизни есть просто Варя Шатрова — веснушчатая, с большими синими глазами цвета Гипанида — так, кажется, называл наш Буг Геродот. В каждой женщине нас либо привлекает, либо отталкивает ее прошлое, но это лучше, чем женщина вообще без прошлого. У женщины без прошлого, кажется, и будущего не может быть. Да и откуда ему взяться, из чего развиться, если не было драмы, трагедии, горя, сомнений?.. Бесцветность и будничность женщины ощущается на расстоянии. Варю не причислишь к красавицам, но есть в ней что-то такое, чего нет у моей Иванны, эдакая непосредственность, необусловленность поступков, что ли, не знаю, как это выразить. Вероятно, женщине труднее всего остаться просто женщиной. Но если это ей удается, она уже на грани той белой богини, которая мерещится моему другу с райкомовских мостков…

А я тут днем председательствую, а ночью подымаю на «катерпиллере» целину. У меня двести гектаров сорняков, в которые не сунешься ни на волах, ни на лошадях. Джунгли из чертополоха и ежевики, прямо вода закипает в «катерпиллере». Вот что взрастил мой папаша, выкармливая волов и читая журнал «Сам себе агроном», где, между прочим, есть и писания нашего Соснина. Я случайно наткнулся на них, раньше я и не знал, что такой журнал издавался и учил моего папашу всему тому, с чем мы потом встретились в Вавилоне и здесь, в моем Лебедине. Скажи Соснину, что теперь я тоже кое-что почерпнул из этого журнала, разумеется, для колхоза, не для себя. Между прочим, там есть и о вредителях: свекловичных, картофельных, пшеничных и всяких прочих, даже на розы.

Мысленно (лат.).

Не верь, Клим, что контра может наслать новых вредителей на наши поля. Вредители плодятся сами. Есть такие, чьи личинки могут спать в земле десятками лет, а потом просыпаются. Передай поклон Варе, не будь товарищ Гапочка таким бдительным, я непременно бы ей написал. Но я не хочу, чтобы мои письма очутились в Краматорске, тем паче, что Иванна прислала ко мне в знак примирения нашу старшую дочку. Галька шутит, что теперь наши с мамой силы равны… Двое на двое…»

Дети спали, по Аристарху не спалось. Уже которую ночь напоминало о себе Жабье озеро — в низинке за садом. Там зарождались первые весенние оркестры. Лягушачьи.

Вот как бывает в жизни. Человек создает для себя нечто, на первый взгляд вроде бы великое, вечное, надеясь и мир поразить и самому обрести радость хотя бы на исходе жизни. А жизнь мудрее человека. Ее недостает, она отсняла свой миг и угасла, сожгла себя на собственном костре, который каждый человек разводит в самом начале, чтобы потом сгореть на нем. И тепло костра доброго человека долго еще греет других, а быть может, и никогда не угасает, и им волен воспользоваться каждый, кто не отбрасывает прочь тепло жизней, горевших до него, не ставит свою жизнь в центре вселенной, посреди безграничной галактики жизней. Одни лишь гелиотираны могут питать надежду, что вселенная, вся, без границ, принадлежит им. Они даже могут просуществовать какое то время в этом иллюзорном надмирье, убежденные, что они вечны, тогда как на самом то деле они такие же мотыльки однодневки, как и все остальные, разве что с большим или меньшим вкраплением на крылышках минорных цветов.