Земля, моря

Пока, как ересь,

От слов веет даль.

За то, что во мне –

Застывшее пламя,

И узкий клинок,

И яркая брошь

В моем тайнике

Под всеми полами –

Пожалуйста, бог,

Ты будь ко мне вхож.

И трепет от встреч

Пусть будет как в детстве:

Идет мамин друг,

Идет сестрин свет!

И мяч по траве

Покатится резво,

И в нашу игру

Вернется поэт.

Храм Аполлона в Дельфах

«Я знаю!» – душа прокричала.

«Не знаешь» – ответила дверь

Спокойно и холодно. Зала

Пустая скрывалась за ней:

Квадраты сплошных геометрий,

Колонны, и сумрак; и ков

Змеею по полу к бессмертью

Влачится и держит его.

Подносит мне ковш Мнемозина,

А в нем – черной Леты глоток;

С обедом пастушьим корзина –

На мраморный детский роток.

Я пленник, всеведущий демон,

Рекущий обратную речь,

К царям за их гордые стены

Легко проникающий меч.

Что знала, душа, ты? Увидишь,

Свой мир я тебе покажу –

А там не гостил мастер Фидий,

Облечь не успел в красоту.

Там только осколки нетвердых

Иных разумений земных,

Столкнувшихся с черным утесом

Пророчеств ужасных моих,

Там только руины планеты,

Уже не кружащей нигде –

С пронзительным воем кометы

Сгоревшей на яркой звезде.

Апостолы

Вы – мое племя, сказал он,

Всюду я ныне один:

Крылья не плещут, и сонм

Духов не слышен, не зрим.

Все изменилось; отныне

Вы – мое войско, мой блеск,

Вы – мое слово стремнине,

Вы – откровенье небес.

Вы – не видны, не открыты,

Вы – на иконах вас нет,

Вы – необуто, несыто,

Горько глядящие вслед.

Вы – ни казны, ни нагайки,

Вы – ни мошны, ни меча,

Ни перекура, ни пайки;

Солнце на ваших плечах,

Скулы, избитые ветром,

Руки, уставшие красть…

Будьте как дети, как дети,

Будьте последняя власть.

К вам я ушел, и оставил

Весь легион бытия;

Имя мое угадали

Вы, и открылся вам я.

Только и сам я не знаю,

Кто я, зачем и куда.

Боги всегда предлагают,

Люди – решают всегда.

Постановляйте, святые;

Ваш я, и вы все – мои:

Только сосуды пустые

Гнева миров судии.

Подглядывающий

Сердце огромно в маленьком теле,

Сердце стучится, бьется.

Взрослое тело лежит на постели

И любви отдается.

О, любовь! Наблюдает дитятко

Все, что к нему приводит,

Из-за двери, привстав на цыпочках –

И невдомек, что входит

В этот момент в теснину плоти,

Чтобы цвести там розой…

А на листах бело-красных – вздохи

Нечитаемой прозой.

А на полу – второпях, с полдороги

Купленные мимозы.

Дитятко глаз не сводит строгих.

В пальчиках – сплошь занозы.

Сердце огромно, все заполняет

Оторопелым гневом:

Что вы там делаете? Пылает

Где-то от центра слева.

Черные, черные розы желанья!

Красные, красные руки!

Белое, белое всеотрицанье!

И напряженье внизу. Хи!

Хо! Ха-ха-ха! И низринутый демон

Глупую желтость мимозы

Топчет в расстройстве, и льет свое семя,

Мучаясь злобным вопросом.

Кто умер?

Сам бог хранит души твоей глубины

От тех, кто в них не верит, как в него,

Без стука он приходит на смотрины

Твоих гостей – и в очереди строк

Их собирает и ведет вратами

Слоновой кости в меркнущую даль,

И над водой ложится им мостами –

Над гладью тихой, черной, как печаль

О том, кого здесь точно не припомнят,

О том, кого не хватятся, когда

Настанет время всех составить в томы,

Как матерьял для Страшного Суда.

Сам бог хранит – тебя? меня? – и с нами

Уходит в неоткрытую страну,

Уходит неодетый, словно пламя,

И руку нам дает свою одну,

Чтоб мы держались крепче друг за друга,

Чтоб мы шагали вместе в добрый путь –

Чтоб нас не закрутила эта вьюга

И глаз не залепила эта муть,

Чтоб черным небом по снегам писали

Мы правду, неизвестную нигде,

И вечность на пути своем листали,

И верили одной его звезде,

Которая – как факела навершье,

Воздетого другой его рукой

Над белизной полей смертельно-снежной,

Над дикою, кромешною тоской.

Кто умер? Что нам кажет список павших?

Привычная, приличная печаль.

И строки шаткой армией отставшей

Текут в неозаряемую даль

И сбрасывают сталь по ходу дела…

Просрочено спасенье, видит бог –

Но он хранит отряд последний смелый

От злобы настигающих врагов.

Он выведет его на светлый полдень

Из диких стран полночной немоты –