Земля за холмом

— Наши «Петушки», — сказал Гордиенко. — Было пусто, когда начинали строить. И все говорили: растут, как петушки. Так и осталось название.

Речка блуждала рядом с улицей — тоненькая, изогнутая, еще придавленная сугробами. Только в одном углу ее под толстым навесом снега булькала, пузырилась темная вода, как родничок. Дощатый мостик лежал одним краем на льду. А на том берегу столпился лес, ослепленный белизной, голубыми лыжнями перечерченный. И тени от сосен на снегу, как нарисованные. Дорога лесовозная, как черточка в ложбине.

— Хорошо у нас, — сказал Гордиенко. — Приезжайте летом — столько ягоды!

— Что я вас вожу по морозу! — сказал Гордиенко. — Пойдемте к нам. Мама будет рада поговорить со своими. Жена у меня сегодня во вторую смену. (Она знала из писем Анки, что он женат на женщине-враче, с которой встретился здесь же в самую трудную свою пору.) — Заманчиво было это — зайти в дом Гордиенко и увидеть его еще в новом для нее человеческом качестве! (Она представила себе — почти харбинская кухня, картошка булькает на плите в кастрюльке. Гордиенко в ватника вносит с мороза дрова и складывает около духовки. Гордиенко в байковых тапочках сидит на табурете у плиты и колет растопку для мамы. Жену его она никак увидеть не могла. Она помнила Зою под фатой, с букетом стрельчатых лилий.)

Нет, сказала она — не нужно ей сейчас этого: наслоения образов, размягченности подле чужой семьи. Гордиенко домашнего, к которому не дай бог потянется она душой — не может она разрешить себе этого! Да еще мама: где вы жили в Харбине? А мы — в Славянском! Боже мой, подымать это все — как коросту отцарапывать!

— Я не успею на поезд, — сказала она, — у меня поезд в девять тридцать, и надо еще в гостиницу.

— Тогда давайте я провожу вас до автобуса. Жалко, конечно. Вы знаете, сколько здесь нашего народу — второе Модягоу по-над речкой. Вам могло быть интересно. (Да, конечно, по — нет, нет!)

Она торопилась, и он повел ее для сокращения пути веткой узкоколейки. Поселок под насыпью — длинные приземистые бараки, серые, почти черные. Закопченые сугробы — и совсем как на гравюре: цвета только серый и черный. (Или это потому, что они шли лицом к закату, совсем бледному, словно подернутому пеплом? И месяц тоненький висел, как осколок стекла, над туманной полосой и насквозь просвечивал…)

Сараюшки. И забор, выше бараков, развернутый гармошкой, лежал на земле одним краем, щербатый, разбираемый на дрова. Белье сушилось на этом заборе — детские голубые маечки и что-то — пестрое, смерзается, как бумага. Огни зажигались в бараках оранжевыми квадратами. Женщина вышла с ведром и высыпала на снег золу.

И тогда она спросила, главное, что нужно было ей — определить, пока они не расстанутся: кем же ты стал все-таки, корнет Гордиенко?

— Почему вы остались здесь? Разве это не трудно вам? Рядом есть Братск, хотя бы…

— Мне предложили, — сказал он. — ДОК создавался, и нужно было строить. Видите, как еще живут люди? Мы это сносим все постепенно…

И она подумала о тех брусчатых домах медового цвета, что стоят на Вихоревских улицах. В этом тоже смысл жизни — просто строить и оставить после себя такой деревянный поселок. Нет больше корнета Гордиенко, есть — прораб Гордиенко. Она интуитивно чувствовала, что он лучше того, прежнего, чем — она не знала, но все-таки это — так. И ей грустно было видеть его седую голову и лицо, исчерканное жизнью.

Или так и должно быть, и человеку все положено пережить, в меру совершаемого им, и только тогда он становится человеком?

— Вы знаете, у меня — сын в Австралии, — сказал он. — Взрослый парень. Двадцатый год.

И тут словно все определилось в ее памяти — краснополосатый конверт, протянутый через барьер почтамта, и малыш на Харбинском перроне, выглядывающий из окошка поезда, уходящего на юг.

Неужели двадцать? Возраст Гордиенко в сорок пятом. Наверное, такой же длинный, белобрысенький — в мать. Английская школа. Австралийская армия? Что в тебе осталось русского, сын Гордиенко?

— Пишет? — спросила она, хотя сама уже поняла это.

— Пишет, — сказал Гордиенко. — В общем-то, он подал на выезд. Теперь многие приезжают сюда. Вы знаете?

Да, она знала — в Новосибирске семьи, которые приехали, прежние ее знакомые по Харбину, когда-то выбравшие Австралию. И теперь, когда Гордиенко сказал ей о сыне, выросшем у теплого океана, совсем по-иному увидела она эту Вихоревку, хотя считала ее естественной и прекрасной по-своему, в ряду сотен таких же, где бывала она, русскими соснами осененных.

— Трудно ему будет, — сказала она.

— Пусть трудно. Выдержит. Я не хочу, чтобы с пим повторилось то, что было со мной.

И она поняла, что он хотел сказать: стрельбища, где под белым кругом мишени подразумевается страна их и народ, только команды не хватает: «Огонь!» И нет ничего преступнее — идти против своего народа!

…А с Зоей Гордиенко ей доведется встретиться через четырнадцать лет, в Брисбене, в семьдесят девятом. Родственники завезут ее на машине к той в дом, случайно для нее (у них будет дело какое-то к мужу Зои — югославу, за которым та будет вторым браком — к тому времени). Владелец скаковых лошадей — это более чем хороший бизнес в Австралии! Они будут сидеть в комнате, затянутой красными ковровыми паласами, в окружении вещей — тех же лошадей — в бронзе и металле, со стаканами в руках. («Что будем пить?» — первый вопрос.) А Зоя будет ходить мимо псе, не узнавая, потому что близко не знала никогда — подсушенная пожилая дама, с как бы сжавшимся к старости властным и уже некрасивым лицом, и делиться своими проблемами: подумайте — невозможно найти прислугу, и ей приходится самой всю педелю мотаться между своими домами — здесь и на Голд Косте — пылесосить! Потом они поедут дальше, а Зоя вскочит в свою открытую, песочного цвета машину, обгонит их на повороте и полетит — пылесосить, видимо!

Сына Гордиенко она не встретит в том доме, естественно. К тому времени он окончит в Иркутске институт, будет работать на ГЭС. А дальше она не знает — что с ним.

1962–1979 гг.

Об авторе

Лариса Павловна Кравченко родилась в городе Харбине в 1929 году в семье бывших строителей КВЖД. В детстве оказалась свидетельницей драматической обстановки, сложившейся в этом городе в результате оккупации Маньчжурии войсками империалистической Японии (1932 г.), установившей там свой режим.

После освобождения Маньчжурии Советской Армией в 1945 г. при вновь организованной Китайско-Советской железной дороге был открыт Политехнический институт. Л. П. Кравченко окончила его, получив диплом инженера-экономиста.

В 1954 году советские граждане, жившие в КНР, выезжали в Советский Союз по призыву Родины — на целину. Л. П. Кравченко приехала с семьей в Новосибирскую область, в Баганский район и работала в с. Казанка первое время в сельском хозяйстве.

С 1955 года живет в г. Новосибирске. Работала вначале на Томской железной дороге, на ст. Новосибирск-Главный экономистом, затем начинает специализироваться в области проектирования в дорожном строительстве, планировки городов («Гипроавтотранс», «Новосибгражданпроект»). Много ездит по области и стране, в частности принимает участие в составлении схемы развития транспортной сети г. Новосибирска, в том числе — новосибирского метрополитена.

Писать и печататься начала с 1940 г. в харбинских местных изданиях. В Советском Союзе вышла первая книжка стихов «Встреча с Родиной» (Новосибирск, 1902 г.), отдельные публикации в журнале «Сибирские огни» и коллективных поэтических сборниках. Занималась в литературном объединении «Голоса весны» при газете «Молодость Сибири», руководимом поэтом И. Фоняковым.

С 1962 года, работая в институте, начала писать первый роман, сокращенный вариант под названием «Преодоление границы» был опубликован в журнале «Сибирские огни» в 1971 году. В 1979 году, после поездки в Австралию, родился замысел второго романа «Пейзаж с эвкалиптами». Первая публикация — журнал «Сибирские огни», 1985 год. Романы объединены общими героями, повествуют о судьбах русской эмиграции.