Зеркало грядущего

Закусывая на ходу краюхой хлеба, что поутру он прихватил на кухне, и запивая водой из фляги, – немедиец старался не злоупотреблять вином: ясный ум стоит куда больше минуты наслаждения от глотка живительной влаги, – он неустанно подстегивал коня, стараясь держаться лесной опушки, хмуро косясь на оставшийся позади холм и постепенно исчезающие из вида огоньки деревни. Какое-то время до него доносились еще звонкие детские крики, лай собак и коровье мычание, – но вот стихли и они. Теперь лишь треск сверчков да уханье совы нарушали безмолвие.

Прошло немного времени, не больше пяти поворотов больших водяных часов – клепсидры, и всадник перестал понукать лошадь, сказав себе, что спешить все равно некуда, и куда разумнее постараться прибыть в город только к рассвету, чтобы ночной страже не пришлось специально для него распахивать городские ворота. Нежелание привлекать к себе излишнее внимание по-прежнему оставалось для него основным… вот почему зоркие глаза бельверусского воина неустанно прощупывали тьму, в поисках предверия угрозы, а правая рука была готова выхватить клинок.

… И все же он едва не опоздал. Черная тень метнулась из тьмы, скользнула к морде лошади, хватая ее за поводья. Три другие тени, выглядевшие бесплотными призраками в серебристом лунном свете, выскочив из-за кустов, окружили всадника. Лязгнула сталь.

– Куда так спешит прославленный рыцарь? – услышал он хриплый, насмешливый голос. – Ведь ему куда легче будет ехать, если он поделится со скромными лесными братьями тем золотом, которое, наверняка, припрятано в кожаном кошельке на поясе.

– Милосердный путник не пожалеет, конечно, теплого шерстяного плаща для бедняги, который продрог и вымок в вечерней росе, – гнусаво вторил ему Другой голос. – Несправедливо, когда один в сапогах, а другой – бос…

Барон мгновенно оценил обстановку – против него четверо негодяев, промышляющих разбоем на лесной дороге, по-видимому, неплохо вооруженных и знающих свою силу, иначе чего бы это им заводить разговоры, вместо того, чтобы сдернуть его с коня и перерезать горло. Он напряг глаза, пытаясь рассмотреть своих будущих противников в зыбком свете луны. Тот, что заговорил с ним первым, – Амальрик про себя нарек его «Хрипатым» – был крепким, почти квадратным; лицо его скрывалось в тени широкополой шляпы, похожей на те, что пуантенские крестьяне носят, защищаясь от палящих лучей южного солнца, под рваным плащом сверкали крупные чешуйки кольчуги, крепкая рука сжимала длинную гандерландскую пику, которой легко было пронзить всадника насквозь.

Второй, также получивший прозвище по тембру своего голоса – Гнусавый, был коренастым бородачом, одетым в странные лохмотья, по очертаниям которых было невозможно угадать, что за одежда послужила для них материалом. Но важно было то, – и Амальрик сумел мгновенно это оценить, – что его могучий торс не был защищен никаким подобием доспехов, и барон подумал, что с этим вполне можно будет поговорить накоротке. К тому же, и меч негодяя на целых три пальца был короче палаша немедийца, что давало опытному фехтовальщику неоспоримое преимущество.

Два других стояли поодаль, в густой тени громадных вязов, и вполголоса переговаривались между собой – их посланник разглядеть не смог, но их тонкие фигуры свидетельствовали о том, что эти разбойники были, по-видимому, совсем юнцами. Что ж, пока они медлят, преимущество на его стороне.

Как бы в ответ его мыслям вновь раздался голос Хрипатого, в котором просквозило нетерпение, смешанное с желанием покуражиться:

– Благородный месьор не станет сидеть на коне, когда перед ним безлошадные собратья. Не лучше ли ему слезть с седла подобру-поздорову, чтобы не обижать друзей.

– Невежливого гостя послал нам Эрлик, – подхватил Гнусавый. – Придется, видно, научить его хорошим манерам.

– Да что с ним говорить! – перебил его ломающийся Юношеский голос одного из тех, что скрывались в тени и дотоле молчали, и что-то в его тембре напомнило немедийцу. Где-то он уже встречал обладателя этого намечающегося баритона, но где?

Амальрик понял, что нужно выиграть время, хотя бы для того, чтобы, не делая резких движений, дотянуться до метательных ножей, которые лежали в специальных гнездах на луке седла. Барон не испугался, не потому что страх ему был неведом, – нет, просто он знал, что его воинского искусства достанет, чтобы сразить полдюжины хорошо натасканных туранских янычар, а здесь перед ним были либо дезертиры из аквилонской армии, либо отчаявшиеся крестьяне, убежавшие от плети своего господина. Но не в его интересах было поднимать шум, поэтому он решил сперва попробовать подкупить своих неожиданных собеседников.

– Хорошо, величающие себя лесными братьями, – размеренно ответил он. – Я отдам вам все золото, что есть у меня, в обмен на жизнь и свободу.

– Ну-у, – удивленно протянул Хрипатый, который, по-видимому, был здесь за главного. – Да ты еще торговаться с нами вздумал, собака, надо же! И не боишься, что мы сначала укоротим тебя ровно на голову, а потом заберем золото, коня и одежду?

– Я дам вам золота много больше, если вы отпустите меня, – усмехнулся посланник, и у него мелькнула мысль – а чем демоны не шутят, может, и вправду удастся решить все полюбовно. Эти ребятки, кажется падки на звонкую монету… – Я приятель владетеля здешних мест, барона Тиберия. Мой друг не поскупится, если я попрошу его о помощи.

– Кончай свою болтовню! – вдруг злобно крикнул юнец с ломающимся голосом. – Хватит смотреть на него! Перерезать глотку – и дело с концом!

«Эге, да тебе, похоже, не по вкусу имя достопочтенного хозяина Амилии, – усмехнулся Амальрик. – Ну что же, ты сам виноват, а теперь уже ничего не поделаешь, придется немножко поразвлечься». Его руки молниеносно нырнули в отверстия в луке седла, неуловимым движением выхватили два длинных зазубренных ножа с легкой деревянной рукоятью и с силой метнули в дерзкого юнца и его хрипатого собрата. Этому трюку он научился у зловещих шангарийских асассинов, которые достигли совершенства в своем жутком искусстве настолько, что поражали цель на слух, в кромешной тьме, даже не видя ее.

Двумя серебристыми молниями сверкнули лезвия, со свистом промчались к своей цели – смачно хлюпнула разрываемая кожа, и дикие вопли вспороли тишину леса. Главарю нож вонзился прямо в горло, и он рухнул на траву, захлебываясь кровью. Мальчишке повезло больше – сталь пробила ему левое предплечье, но он, похоже, совсем обезумел от боли, потому что упал на колени, тонко подскуливая, как молодая лисица, попавшая в капкан. «Двое готовы», – деловито отметил про себя Амальрик и вознес хвалу Митре, который даровал ему удачу, ибо, стоило ему промахнуться на несколько сенмов, и нож отскочил бы от кольчуги главаря, не причинив тому ни малейшего вреда.

Вдруг, словно повинуясь какому-то шестому чувству, барон мгновенно поднял лошадь на дыбы. Как всегда, интуиция не подвела, – он понял это со всей ясностью, когда щелкнула тетива арбалета, и острый болт, предназначавшийся всаднику, оцарапал брюхо лошади, пройдя вскользь. Животное обреченно взревело и, захрапев, закрутилось волчком. Немедиец, изрыгая проклятья, пытался выпростать ноги из стремян, но это ему никак не удавалось.

В этот момент, швырнув в сторону бесполезный арбалет, Гнусавый со страшным воем метнулся под ноги лошади, широким взмахом меча перерезая ей сухожилия. Именно так боролись на поле боя пешие ратники с конными… Но Амальрик не успел подумать ни о чем больше. Лошадь его захрипела, принялась заваливаться на бок. Густая желтая пена потекла из пасти. В последнее мгновение барон успел соскочить с седла, – однако чуть замешкался, не успев до конца выпутать ногу – высокий каблук зацепился за стремя – и приземлился неудачно, ощутив жгучую боль в лодыжке. А над головой уже сверкнуло лезвие.