Зеркало грядущего

Но пришел час, когда он ошибся, открыто покусившись на древний том мага Оствальда. Когда суровые немедийские солдаты тащили безумного старца на костер, тот проклинал Митру и предрекал час, когда Скрижаль Изгоев, как он величал свой драгоценный фолиант, изменит судьбы мира.

Ораст, занимавший в ту пору почетный пост помощника тайного судьи, не таясь, забрал зловещий том в свою келью, объяснив всем, что он якобы хочет изучить ересь, дабы наметить новые пути борьбы с чернокнижием.

Поначалу ему поверили, да и кто бы стал перечить ему, Орасту, прозванному Магдебским, который одним росчерком пера мог выкорчевать целый род, обвинив его в служении Силам Тьмы. Но когда из кельи молодого аскета стали доноситься леденящие душу вопли неведомых существ, от которого гас огонь в жертвенных пламенниках и начинал бродить можжевеловый сок, жрецы не выдержали и, заручившись поддержкой светских властей в лице благородного барона Амальрика Торского, заковали непокорного в железо и подвергли пытке огнем…

Ему оставалось жить не более дня, и никакое чернокнижие не помогло бы ему хоть на мгновение отсрочить тот час, когда солнце его сознания должно было закатиться в самую глубокую из Преисподних Зандры, как не помогло всем тем несчастным, которых он безжалостно сжигал, четвертовал и топил, пытаясь отомстить Миру за собственную ничтожность. Ему не помогли бы все те демоны, которых он кормил с ладони внутренностями черных петухов и поил свежей кровью, заботливо нацеженной им в склянку во время пыток в подземельях; не помогло бы все то ведовство, которое он накопил за прошедшие зимы, ибо не сотворили злые умы еще такого чародейства, что в силах было бы расплавить тяжелое железо кандалов и источить сырой, замшелый камень тюремных стен; не помогло бы ничто, если бы не слепая Судьба, заставившая Амальрика барона Торского завернуть в его каземат и тем самым изменить течение Истории…

ОБРАЗ ВОРОЖБЫ

Солнечный свет мне несносен, кузен. А эта жара… – Губы Нумедидеса обиженно поджались, словно никто иной как, Валерий, повинен был в том, что полдень выдался таким удушливо-жарким, и на дороге, как назло, последние десять лиг не попадалось ни деревни, ни хотя бы постоялого двора. – Хоть бы прошел наконец дождь и прибил к земле эту проклятую пыль! Мне невозможно дышать, кузен. И одежда – ты видел, в каком состоянии мой камзол?!

Валерий Шамарский устало передернул плечами, не утруждая себя ответом. Нумедидес не переставал ныть с той самой минуты, как они выехали из ворот Тарантии, направляясь в Амилию, и гунливые жалобы его и беспричинное недовольство всем на свете стояли у него поперек горла. И ничем иным, кроме временного помутнения сознания, не мог он объяснить, почему согласился, уступив настояниям Нумедидеса, составить ему компанию в эту нелепую, бесцельную поездку.

Нумедидес явился к нему ни свет ни заря, необычайно возбужденный, и с порога принялся взахлеб болтать о какой-то чудодейной ведьме-прорицательнице, которую, якобы, пригрел барон Тиберий в своих владениях. Зная приземленность старого вояки и его брезгливую недоверчивость ко всему, что хоть на сенм выступало за рамки привычного здравого смысла, все это представлялось Валерию крайне сомнительным. К тому же, антуйский наследник после Хаурана не выносил, когда при нем говорили о магии… Но для кузена его душевное смятение было пустым звуком. Один Митра ведает почему, но он накрепко вбил себе в голову, что чернокнижница может представлять для него интерес, и ему непременно потребовалось увидеться с ней, – а уж если Нумедидесу чего-то хотелось, он не останавливался ни перед чем, лишь бы обрести желаемое. Это Валерию известно было с самого раннего детства; и сейчас, скорее чем спорить, он предпочел уступить старшему брату, как уступал и тогда.

– Ты только представь, Валь! – Глаза Нумедидеса горели совершенно ребяческим восторгом. – Настоящая ведунья! Она все расскажет о будущем, все, как есть, что с тобой станется, – надо только принести ей перепелку, убитую не железом… – Он хихикнул, словно вспомнив нечто забавное, – Ну, на такой случай у меня кое-что припасено… – И с гордостью продемонстрировал кузену четыре стрелы с обсидиановыми наконечниками.

Смехотворная забава эта, казалось, совершенно вернула принца в детство; даже то, что он обратился к Валерию Уменьшительным именем, которым не называл того уже лет пятнадцать, говорило об этом. Да и возбуждение его до такой степени не вязалось с обликом наследника престола тридцати с лишним зим от роду, что впору было заподозрить притворство, – вот только Валерий решительно не видел, какова могла быть цель, ради которой кузен с такой настойчивостью стал бы заманивать его в амилийские владения.

Нет, сказал он себе. Скорее всего, здесь нет никакого обмана. А Нумедидес настолько взбалмошен и капризен, что любая нелепая прихоть у него вырастает в задачу государственных масштабов. И противиться ему в таком случае нет ни малейшей возможности. И Валерию ничего не осталось, как уступить, хотя мысль ехать за добрую сотню лиг вдвоем, без слуг и свиты, в гости к барону, где их никто не ждал, и еще неизвестно, будут ли рады их видеть, казалась ему крайне сомнительной. Но когда он заметил это Нумедидесу, тот пренебрежительно отмел все его колебания.

– Аквилонский принц – везде желанный гость, – заметил он, фатовато ухмыляясь. – В особенности в доме, где есть девки на выданье… Я надеюсь, ты не забыл еще прелестной Релаты? Кстати, я намерен серьезно ею заняться – так что предупреждаю: не вздумай мне ставить палки в колеса!

Шутливый тон его предупреждения, впрочем, не мог обмануть принца Валерия. И он облегченно вздохнул, осознав наконец истинную причину, что гнала его кузена в далекую Амилию. Это было куда больше ему по душе, чем всякие ведьмы-предсказательницы! И хотя ехать по-прежнему не хотелось, отказать, как будто, тоже не было особых причин. В ближайшие дни он не был связан никакими обязанностями при дворе, изрядно опустевшем и поскучневшим с тех пор, как отзвучали трубы Осеннего Гона, безделье опостылело ему, но и возвращаться в Шамар пока не тянуло. Так что Нумедидес, сам о том не подозревая, подарил ему прекрасную возможность немного отвлечься… И, с несколько преувеличенной бодростью, Валерий воскликнул:

– Что ж, убедил! В Амилию – так в Амилию. Я согласен!

О чем жестоко пожалел уже очень скоро, лишь только они тронулись в путь.

Но менять что-то было уже поздно, и принцу оставалось лишь стоически переносить капризы и брюзжание кузена, не переставая недоумевать, чем вызваны были подобные перепады настроения, и что все-таки, если общество его было Нумедидесу столь несносно, заставило кузена с такой необъяснимой настойчивостью звать его с собой в эту поездку.

… Чего не знал Валерий, так это что незадолго перед тем, как брат ворвался к нему в Алые Палаты этим утром, к нему самому, испросив нижайше аудиенции, явился немедийский посланник, барон Амальрик Торский, лишь накануне вернувшийся из той же самой Амилии. И что после встречи с бельверусским дуайеном принц выбежал из покоев своих, возбужденный и веселый, и велел немедленно седлать себе лошадь… Тогда как барон весь остаток дня проходил недовольно-мрачный, с видом человека, исполнившего тяжкий, неприятный долг, однако сомневающегося, что хотя бы кто-то будет ему за то благодарен.

Впрочем, даже если бы факт сей был известен Валерию Шамарскому, едва ли это что-либо изменило…

В первый день новолуния, когда полчища грозных слуг Темного Сета более обычного благоволят к несчастному, что не убоится прибегнуть к колдовству, осквернив устои, дарованные Хранителем Горнего Очага, – Ораст едва дождался вечера. Он то и дело выглядывал в окно, надеясь обнаружить приближение сумерек, но Митра, точно в насмешку над нерадивым послушником, не торопился распрягать своих Огнегривых коней. Памятуя, что медитация позволяет обмануть время и превратить часы в летучие мгновенья, жрец попытался было прибегнуть к этому способу, но после нескольких неудачных попыток вынужден был отступиться – дом Тиберия гудел, как хорошо растопленный очаг, и бесконечное ржанье, лязг, Цокот копыт, перебранка прислуги, квохтанье кур не позволяли сосредоточиться, и, стоило только душе его взмыть в хрустальные выси, ее тут же грубо стаскивали на пыльную и душную землю.

И вся эта досадная, выводящая из себя суета лишь из-за того, что любимая кобыла хозяина принесла, наконец, жеребенка! Чем не повод для суматохи и бесконечных воплей?.. А не успела кутерьма улечься – всполошились женщины, эти глупые тетерки. Одной из балаболок, похоже, померещилось, будто в кухню пробрался вор. Тревога, само собой, оказалась ложной, – однако Ораст с трудом удержался, чтобы не спуститься вниз и, угрожая проклятиями всех черных богов, не заставить этих болванов прикусить языки. С трудом удалось ему обуздать свой гнев, но беды на этом не кончились. Под вечер к барону нагрянули гости.

Он видел их из окна: двое вельмож, довольно молодых, на отличных породистых скакунах, с мечами в богато изукрашенных ножнах… Один, грузный, с потным, недовольным лицом, разряжен в шелка и бархат. Сочетание оранжевого, синего и пурпурного в его одежде, на вкус жреца, выглядело чудовищно, однако за последнее время он успел убедиться, что подобное считается в этой дикарской Аквилонии признаком хорошего тона.

Спутник его был одет куда скромнее и отличался строгой военной выправкой и надменной посадкой головы. Жреца поразил цвет его волос – соломенно-желтый, такой редко встретишь в этих краях, где все жители смуглые и чернявые. В благородной Немедии, напротив, светлые волосы считались признаком истинной породы, и может быть поэтому Орасту второй пришелся куда больше по душе. Но, в общем, его любопытство не было растревожено; он не придал особого значения запоздалым гостям, уделив им не больше внимания, чем зеленой жирной мухе, что с густым, сонным жужжанием билась в свинцовый переплет окна. Ум его был занят совсем иным.