Желание

Увядающая женщина, тонкие с подводкой губы, толстая бычья шея, стекающая к пышной груди в дряблых морщинах, походивших на трещины на изношенной лакированной поверхности. Она сильно раздалась вширь и дышала часто, как престарелый спаниель. Диккенс тогда обвел взглядом присутствующих и с двусмысленной улыбкой произнес:

– Миссис Уинтер – мой старый друг детства.

Когда-то он принял отсутствие ума и душевную пустоту Марии Биднелл за тайну, которую хотелось разгадать. Теперь же эта женщина, так унизившая его в юности, флиртовала с ним, называла его Чарли – боже, как это мерзко! Как отвратительны бывают человеческие создания! Толстая, глупая, стареющая особа, обрушившаяся на него со своей воркотней вперемешку с кокетливым хихиканьем. В итоге он совершенно охладел к ней, потеряв остатки былой привязанности.

Несколько лет назад он даже изобразил ее в одной своей книге «Дэвид Копперфилд», которая была очень личной для него. Он взял образ Марии, прописывая героиню Дору Спенлоу, на которой женится Дэвид. Сидя у себя в кабинете в это мрачное утро, стараясь спасти доброе имя мистера Франклина, Диккенс погрузился в собственные горькие, невыносимые воспоминания. Ведь когда он писал этот роман про свою жизнь, пытаясь идеализировать ее, чтобы безответная любовь оказалась взаимной, чтобы сделать мир таким, каким он хотел бы его видеть, именно тогда у него родился девятый ребенок, девочка, и он назвал ее Дорой.

Как же это было странно, как дико, когда через несколько месяцев он росчерком пера убил Дору из «Дэвида Копперфилда», и в это же самое время вдруг умерла его собственная малышка Дора. У Диккенса создалось жуткое ощущение, что реальный мир подлаживался под его воображение, чтобы злобно посмеяться над ним.

Было слышно, как по коридору с громким писком и визгом носятся туда-сюда, врезаясь в стены, его младшие дети. Диккенс встал и закрыл вторую дверь, которая и была поставлена для подобных случаев, когда ему мешали. Звуки семейной жизни стали тише и приглушенней, но Диккенс окончательно потерял нить мысли.

Отложив перо, он снова встал и подошел к книжным полкам, вглядываясь в корешки. И все продолжал думать: зачем ему сдалась эта Мария Биднелл? Сейчас он даже благодарен Богу, что ее отец был так предосудителен к нему. Потому что теперь у него, Диккенса, есть жена, есть женщины, живущие в его книгах, есть ночные литорины. Этого было достаточно. Должно быть достаточно.

Наконец Диккенс нашел книгу, которую искал. «Путешествие к Полярному морю» Джона Франклина. Пролистав ее, он нашел страницы, которые отложились в его памяти, и лишний раз убедился, что они как нельзя лучше окажутся полезными для выполнения его теперешней задачи. Оставим за скобками правдивость повествования, но Франклин умел писать куда лучше, чем этот бедняга доктор Рэй. Следовало признать, что Джон Франклин, вышедший из-под пера Джона Франклина, был столь же хорош, как и Оливер Твист, придуманный Диккенсом.

В нескольких абзацах сэр Джон описывал перипетии своей знаменитой экспедиции 1819 года. Несмотря на голод и смерть одиннадцати из двадцати членов экипажа, никто из оставшихся не утратил своего человеческого достоинства. Никто и не помышлял о каннибализме. Сэр Джон, например, съел собственные ботинки. Диккенс оживился: вот что такое настоящий английский джентльмен! Его диета – твердость характера, вареные ботинки и порядочность.

Одна мысль зацепилась за другую, и Диккенс начал записывать свой рассказ. Когда во время первой экспедиции Франклина закончились продукты и есть было нечего, охотник Микель из племени ирокезов предложил «чудовищную идею поддержать свое существование, питаясь мертвой плотью заблудившихся путников», или даже зарезать с той же целью пару членов собственной экспедиции. И тогда сэр Джон исхитрился убить этого негодяя выстрелом в голову – к вящему удовлетворению всех, прочитавших сию книгу, и тех, кому еще только предстоит ее прочитать, – добавил от себя Диккенс.

Перо его едва успевало за разгоревшимся воображением, животворный дух писательства бодрил. Вот как поступил этот человек! Вот каким он был! Сам же Диккенс мог жить, находить ответы и познавать самого себя только через повествование. В этот раз он словно присоединился к трагическому путешествию сэра Джона, погрузившись в неведомый мир мерзлоты, не выпускавший из себя ни одной тайны. И он подумал, что вот такие сильные духом люди будут стоически и до конца переносить все лишения, как и он сам будет тянуть семейную лямку. Сэр Джон никогда бы не совершил такой ошибки, как ирокез Микель, ведь тот был обречен на нее из-за своей расовой принадлежности. То была ошибка-страсть, и он, Диккенс, совершил такую же ошибку только по причине своего юного возраста. Разве он не вожделел вцепиться в чресла Марии Биднелл – точно так же, как какой-нибудь эскимос с радостью отведал бы от благородной лодыжки досточтимого сэра Джона? Но мудрость цивилизованного человека как раз и состоит в умении обуздать свои желания, отвергнуть их и растоптать. В противном случае англичанин окажется ничем не лучше какого-нибудь эскимоса или ирокеза по имени Микель.

Картина прояснялась. Нельзя верить свидетельствам дикаря, потому что он лжец. И тот факт, что в деревнях, где живут дикие племена сплошь татуированных пигмеев, неоднократно были обнаружены расчлененные и сваренные человеческие тела, может свидетельствовать лишь об одном.

Давно было замечено, что дикари считают нормальным делать подобные жертвоприношения своим столь же диким божкам, которых они изображают с огромными ртами и выпученными глазами, – заключил Диккенс, ободренный уверенностью в своей правоте.

Он уже вовсю расписался, работа близилась к завершению, в голове его звучала музыка. Злость на самого себя, на неспособность подняться над своими страстями была связана с тем разочарованием, которое доставили ему в жизни женщины – сначала его собственная мать, потом Мария Биднелл, потом жена и ночные литорины. Поэтому на какое-то мгновение он даже позавидовал сэру Джону, не обремененному женщинами там, куда он ушел.

Благородство этих джентльменов и их лидера, которое всем нам пример, попади мы в подобные обстоятельства, – продолжил Диккенс, – перевешивает тяжестью всей вселенной болтовню убогой горстки нецивилизованных людей, живущих в уюте и с такой постыдной легкостью рассуждающих про человеческую кровь и подкожный жир.

Он закольцевал текст как реквием – по канонам затихающей музыки, – сдержанно написав пару фраз о том, что мертвые достойны нашей защиты и бережного отношения к их памяти.

Господь знает, когда придет и его час, и он сам будет знать тоже. Это потом он разведет костер и сожжет все свои письма, на что у него уйдет почти целый день. Он создаст из своего имени мир с двойным дном, еще более причудливый, чем его собственные книги, и это будет самый закрученный из всех его сюжетов. Он свяжет друзей клятвой молчания. У него будет твердое поручительство, что они унесут все его тайны с собой в могилу.

И еще он заплатит огромную, убийственную цену за неспособность в итоге укротить свое большое неуемное сердце. И цена эта будет – его собственная душа.

Глава 5

Хранитель полагал, что визит вице-королевского инспектора начался очень даже неплохо. Аборигены высыпали на берег, чтобы поприветствовать прибывшего губернатора сэра Джона Франклина со своей свитой. Они прыгали и приплясывали, выражая радость бурными выкриками. Пусть это было не очень цивилизованно и лишено привычной английской чопорности, зато такое проявление эмоций возымело свой эффект. Внимание леди Джейн Франклин было приковано к девочке, танцующей корробори [13] в круге с другими детьми на сверкающем, словно кварц, белом песке. На шее ребенка висело длинное прекрасное ожерелье, а через правое плечо была перекинута большая белая шкура кенгуру. Девочка эта выделялась не благодаря своему экзотическому наряду, не потому, что она была совсем миниатюрной, и дело было даже не в ее огромных черных глазах. В ней чувствовался вызов, характер.

13

Корробори – ритуальный танец австралийских аборигенов.

Леди Джейн не могла иметь детей. Своим друзьям, если они очень уж приставали, она говорила, что никогда этим не тяготилась и так даже легче. Это было неправдой, но со временем любая уклончивость порождает свою правду. И леди Джейн начала избегать детей. С возрастом, а сейчас ей было уже сорок семь, все это переросло в беспокойство. В детях она видела то, чего недоставало ей самой, и сердце ее сжималось от ужаса. Словно чем больше было детей, тем меньше становилось ее самой. Словно ее умирание было связано с тем, что они существуют.