Злые куклы
Шрифт:
— Ну, стреляет она редко, зато метко, — заметил Глебов и тихо, странно засмеялся. — Давайте в дом, я Нату сам разбужу.
Даша хихикнула и повисла на руке Кирилла, Лялечка, подпрыгивая, понеслась по саду с криками: «Внучка приехала, внучка приехала!..» Жанна сделала несколько шагов по направлению к дому и вдруг остановилась, услышав отчетливо слово, произнесенное Глебовым сквозь зубы: «Ненавижу!»
Виктор Федорович стиснул зубы и примерил к лицу несколько подходящих к случаю гримас. С Наташей, громко храпящей на заднем сиденье машины, его связывали не только личные, но и деловые отношения. Через полгода она должна была занять свое почетное место в парламенте. Глебов все никак не мог решить, на чем остановиться — на партии или на одномандатном округе. За ценой
Он вздохнул и потер руками виски. Приступ раздражения сменился мягкой старческой радостью. А что, если бы их у него не было? Вообще — не было. И Лялечка осталась бы живой? Или умерла от чего-то другого, немного позже, без виновников и подозреваемых? Что сталось бы с его жизнью? Это невозможно даже представить. Нет, невозможно.
Глебов принял жесткое и единственно правильное решение: несчастный случай. Потому что смерть дочери большого чиновника в тех обстоятельствах, в каких она произошла, — это крест на карьере, крест на жизни. Долгое уголовное дело, затяжной конфликт со службами безопасности — и Глебову оставалось бы только пойти в среднюю школу завучем по воспитательной работе. Нет, он поступил правильно. И то, что девчонок не отпустил, — тоже правильно. Их жизнь ведь ничуть не лучше, чем его. И кто бы из них ни был убийцей, остальные — тоже виноваты. Поэтому у них у всех нет счастья. Кроме Лялечки-младшей.
Однажды Кирилл попросил Глебова отпустить их. Жанна, наверное, надоумила. Как же Виктор Федорович смеялся, как смеялся! А потом сказал жестко: «Давай разберемся во всем хорошенько, найдем виновных, давай возобновим следствие… Давай, Кирюха, и после этого — вы свободны». Лоб зятя покрылся мелкой испариной, которая как-то испортила его выбритую блестящую физиономию, и одними губами этот индюк прошептал: «За что?»
Все остались на своих местах. При Глебове. В принципе он мог всех их вытащить за собой в столицу. Девчонки были грамотными и боевыми. Но кто бы его понял. В тихой богатой провинции, где по улицам давно не бродят бурые медведи, а правовое сознание подкрепляется солидным долларовым эквивалентом, Виктору Федоровичу было куда как спокойнее. Он осел здесь, потому что не был уверен в том, что однажды желание отомстить не переборет его. Он совсем не был в этом уверен. Око за око. Жизнь за жизнь. Но что, спрашивается, лучше: мгновенный всплеск боли и вечная весна или длительное, сухое, страшное умирание под его чутким руководством? И все-таки он не был так уж уверен в себе.
— Наташа, добрый день. — Виктор Федорович забарабанил тонкими пальцами по стеклу. — Пора, все собрались.
— Я не назначала, — проворчала она. — Запишитесь у секретаря. А? Что? Ой, совсем я замоталась, веришь, просто страшно. Как тебе моя стрижка? Пойдет? — Наташа игриво завертела головой, на которой практически не было волос. — Как у Хакамады, а?
Виктор Федорович брезгливо поморщился. Связавшись с Амитовой, он уже в который раз пожалел о том, что не дано ему быть стилистом. Доверив ей самой выбирать свой имидж, он уже видел ее с выбеленными «овощными» прядями, фиолетовой челкой, химической завивкой, выщипанными почти под ноль бровями, резкой, баклажанной сменой тона, а теперь еще это. С новой стрижкой Наташа выглядела как лысая Зыкина. В своем естественном виде — с темной косой вокруг головы — она смотрелась куда более респектабельно. Но — снявши голову по волосам не плачут. Тем более, что современный избиратель, может, и оценит это чудо парикмахерского искусства именно за схожесть с Хакамадой.
— Тебе
не нравится, — огорчилась Наташа. — Лицо, конечно, полновато. Но я же русская женщина. С небольшой примесью татарской крови, — усмехнулась она.— И денег, — добавил Глебов.
Если бы не татарские деньги, то сидела бы доктор Амитова на приеме в поликлинике и путала бы понос с золотухой. Своего потолка она достигла двадцать лет назад, когда закончила медучилище и освоила работу над анализами пациентов.
— За три месяца это, конечно, не отрастет? М-да, тогда, пожалуйста, выкраси это в естественный цвет.
— Выкрасить и выбросить. — Согнувшись в три погибели, кряхтя и поскрипывая ревматическими суставами, Амитова выползла из машины. Она всегда казалась такой самостоятельной, что руку подать ей было просто невозможно.
— Слушай, когда ты научишься делать это красиво? Тебя же будут фотографировать, это просто безобразие. — Виктор Федорович снова поморщился.
— Дашуню попросим. Она хоть и дура набитая, но — мастер экстра-класса. Талантище. Слушай, а мы можем ей выставку организовать? Я давно уже обещала. — Наталья повертела головой, расправила плечи и устало вздохнула. — Надо худеть. Уже как корова. Эти гамбургеры меня сведут в гроб нестандартного размера.
Вопрос по поводу Дашуни Глебов пропустил мимо ушей. Он полагал, что содержания, которое выдастся на всю эту семейку, с лихвой должно хватать для того, чтобы фотохудожница занималась домом, точнее, Лялечкой, а не бегала высунув язык по городу, конкурируя с гениальными выпивохами из газет и журналов. Амитова настаивать не стала. Дело есть дело: да — да, нет — нет. И пустопорожние пересуды ни к чему.
— Хорошо у тебя. — Наташа улыбнулась и помолодела лет на двадцать. На полных розовых щеках заиграли ямочки, раскосые глаза вытянулись в маленькую полоску Чукотского моря. Она должна вызывать народное доверие.
Глебов облегченно вздохнул. За одну эту улыбку ее стоит посадить в парламент.
— И чё собрались-то? Девки, что ли, опять за Кирилла бьются? Не понимаю. Не понимаю…
Наташа вышла замуж лишь однажды. На закате Советской власти. Он достойно выполнил свою миссию по зачатию ребенка, но ни к рождению, ни к воспитанию Катюхи уже не имел никакого отношения. Уйдя от них в запой, он не выходил из него последние двадцать лет, но, обладая удивительным здоровьем, время от времени появлялся на Наташином горизонте. По-человечески его было жалко.
Из интересов дела ему дважды ломали ребра и трижды закрывали в подвале. Наташин брат считал, что жизнь этого хмыря на планете слишком затянулась. Но убивать родственника было как-то неприлично. Поэтому он продолжал отравлять Наташину жизнь до тех пор, пока внезапно не пропал. Искать Толика было некому, но люди, в том числе и сама Ната, не сомневались, что он обнаружится по весне «подснежником».
Мертвое тело Толика было найдено за городом, в районе дач. Печальный итог никчемной жизни бомжа и алкоголика. Других мужчин в Наташкиной жизни не было.
И это огорчало ее лишь изредка. Не того Наталья Амитова была воспитания, чтобы прослыть на закате жизни проституткой. Девизом ее жизни были слова из песни: «Любовь, комсомол и весна». Теперь оставалось заменить «весну» на «парламент» и рассчитывать на настоящее депутатское счастье.
— Не понимаю, — снова вздохнула она.
— Да не в Кирилле дело. Соскучился я, — улыбнулся Глебов. — Соскучился.
— Скучно стало? Так ты бы над моим имиджем в прессе подумал. Потому что интервью это ж пока выучишь, сам понимаешь. Лучше загодя. Ты обещал.
Из всех девочек только Наташа называла его на «ты». Причем чуть не с первого дня. То ли беготня по коридорам больниц с клизмами и суднами начисто лишила ее пиетета перед людьми старшего поколения, то ли она просто не знала ничего о правилах хорошего тона, но о ее первобытном хамстве слагали легенды. А Виктору Федоровичу эта простота импонировала, хотя временами, только временами, казалась нарочитой, подозрительной.
— Хочу радикально изменить свою жизнь, — сказал Глебов, внимательно глядя в Наташкины узкие смеющиеся глаза.