Змеев столб

– Извините… Моя жена… Ей очень плохо, нужно лекарство…

– Какое лекарство?

– Красный стрептоцид.

– У меня нет такого.

– Я… Могу ли я попросить у вас в долг?

– В долг? – холодно удивился Галкин. – Сожалею, я все деньги отсылаю в Якутск семье.

Приближался Новый год, но, как назло, гости за водкой к Тугарину перестали шастать. То ли успели запастись к празднику, то ли подгулявший хозяин плохо их встречал. К тому же они чаще приезжали без денег, с песцовыми шкурками.

Пани Ядвига обошла всю аллею Свободы, и кто-то поделился мешочком сушеных листьев толокнянки. Старуха принялась отпаивать Марию настоем. Больной немного полегчало, однако Хаим понимал, что травой жену не вылечить.

Настоящий голод еще не добрался до них. Пани Ядвига припрятала муки, было довольно насушено грибов, щавеля, собрано морошки, на все деньги от промысла куплена самая дешевая рыба – налим. Кто же знал, что так получится?

А голодный мыс трясло и лихорадило. Вооруженные топорами и ножами переселенцы, теперь уже не только старики, ковырялись в помойке у цеха, откалывая кусочки огромной смерзшейся глыбы. Помня о прошлой зиме, летом рабочие цеха сваливали внутренности с чешуей аккуратно, и ничего, кроме рыбных отходов, туда не бросали.

Чтобы не тратить понапрасну дрова на неработающий цех, сторож переехал к милиционеру вместо отбывшего технолога и каждый час обходил с ружьем вверенное ему хозяйство. Октябрьская продукция осталась невывезенной, склад, по слухам, ломился от бочек с рыбой для фронта. Поговаривали, что немалое место там занимают тугаринские ящики с водкой. Не поместившимися в складе бочками соленой рыбы заставили стены неотапливаемого цеха, в углу сложили несколько центнеров последнего замороженного улова.

Все повторялось: цинга, холод, смерть. Первыми умерли маленькие дети новых поселенцев. На собрании по формированию бригады труповозов и вопросу о том, куда девать покойников, протрезвевший и злой Тугарин обозвал присутствующих доходягами и употребил новое слово – «рохляди». В ответ на это рыбак-врач, возмутившись, заявил, что начальник когда-нибудь поплатится за свое варварское отношение если не к живым, то к мертвым: песцы объели все трупы, какие смогли вытащить из мешков, на тропах катаются человеческие головы…

До весны усопших было решено поместить в цех засолки. Почувствовав революционную волну озлобления, Тугарин поздравил собрание с Новым годом и пообещал к празднику всем без исключения выдать по три килограмма соленой ряпушки.

– Я иду на риск ради вас, – заметил заведующий, скроив соответствующую мину. – Еще неизвестно, как отнесутся власти к такому разбазариванию государственного достояния.

Народ чуть повеселел. Выбрали тех, кто должен будет открыть бочки и разделить рыбу. Хаим тоже вызвался, и Змей благосклонно кивнул.

Хаим выкатывал бочки с засоленной рыбой из цеха. В одном углу лежали мертвецы, сваленные в кучу, как не убранные в поленницу дрова, в другом – рыба. Среди охвостьев плоской ряпушки, омуля и муксуна мелькнули белые, толстые, будто дыни, нельмы…

Крепко связывающие бочку ивовые прутья стеклянно прозвенели и хрустнули под острием топора, округлые доски распались лепестками, открыв шеренги облитых тузлуком, стройных, как оловянные солдатики, рыбьих спинок.

Сторож вручил помощникам по ряпушке и пожаловался:

– Сам-то небось пальцем не шевелит. Пока солнце в феврале не покажется, будут глыкать с Васькой…

Видно, пьянство соседей порядком ему надоело.

Ночью, сразу после двенадцати часов и наступления нового, 1944 года, зазвонил гонг, и мыс переполошился.

– Пожар, пожар! – кричали люди. Кто еще мог ходить, одеваясь на ходу, торопливо ковыляли к конторе.

Но это был не пожар. В гонг обухом топора изо всей силы колотил пьяный милиционер, а на трибуне площади, пошатываясь, стоял пьяный Тугарин.

– Слушайте меня! – прокричал он, когда народу, по его мнению, подошло достаточно. – Слушайте меня, вы все! Я – ваш король, я – власть Советов, я – Тугарин Змей!

Шапка на его голове сбилась набок, полушубок распахнулся на широкой груди, обтянутой клетчатой фланелевой рубахой. Лицо испитое, красное от натуги речи… Тугарину было жарко.

Ошеломленные люди молчали и слушали.

– Этот остров – мой, это – Змеев столб, и я сделаю вам тут веселую жизнь! – орал Тугарин. – Я – король! А ну, рохляди, быстро повторять за мной: «Да здравствует король!»

Он подождал.

– А-а, не хотите?! Ну ладно! А я не дам муки… Вы еще будете умолять и плакать, вы будете стоять на коленях! Ниц! Все – ниц! Я – король! Я – власть Советов!

Заметив, что народ расходится, он взвизгнул:

– Танцевать! Ну?! Кому сказал – танцевать! Новый год! Дед Мороз, екарный бабай! Почему не танцуете?!

Тугарин захохотал, вышел из-за трибуны и по-медвежьи затоптался на пятачке.

– Васька! Ты где? Верный мой адъю… адъюнк… тант Васька! Танцевать!

Люди ушли.

На следующий день Галкин принялся уговаривать заведующего, чтобы он позволил потанцевать молодежи в цехе засолки.

Семья женатого Галкина жила в Якутске, но он был молод, и ему нравилась рыбачка по имени Фрида. Литовка она, немка или финка-ингерманландка, учительница или дочь какого-то буржуя, в подробности Галкин не вдавался. Важно, что теперь она находилась под его началом и была очень красива.

Набезобразивший ночью Тугарин чувствовал себя нездорово, голова жутко болела. Он помнил, как позвал народ и говорил с трибуны, а потом танцевал с Васькой танго. Галкин справедливо полагал, что начальник неплохо повеселился и просто обязан дать повеселиться другим.

– В цехе засолки? – переспросил Змей и сморщился: – Но там мертвяки…

– Они же не будут танцевать, – резонно заметил Галкин.

– А если твои танцоры рыбу покрадут?

– Могут, – посерьезнел Галкин и пообещал: – Я прослежу.

– Холодно в цехе.

– Все принесут немного дров.

– Рыба растает.

– Не успеет, в углах лед.

– А-а, делайте, что хотите, – махнул рукой Тугарин. – Только не подожгите цех.

…Когда Юозас принес новость о танцах в цехе, женщины замерли в изумлении. Потом Гедре рассердилась: