Золотая рыбка 2

— Значит, проникнуть в клинику невозможно?

— С чего ты взяла? — усмехается Квазимодо. — В правом крыле расположен гараж с самой обыкновенной откидной дверью. Правда, она запирается, но, как правило, запирать ее забывают. Днем здесь бывает довольно оживленно: привозят продукты, лекарства, чистое белье и забирают в стирку грязное. Приезжают рабочие, монтеры, а иногда и посетители, и каждый обязан ставить машину в гараж. Из гаража одна дверь ведет в отсек служебных помещений, другая — в холл на первом этаже. В такую пору обе двери наверняка заперты.

Не ахти какое привлекательное место этот погруженный в темноту мрачный дом, где душевнобольные спят сном праведников, если спят вообще. Зато есть и плюсы: особняк стоит на отшибе, и сейчас здесь царит покой — не то что днем.

— Попытка не пытка, — касаюсь я руки Квазимодо. — Я пошла, а ты жди возле машины.

— Не торопись. Дом снабжен особой охранной системой. Бывали случаи, когда пациенты, попавшие сюда не по собственной воле, пытались бежать. Поэтому и поставили сигнализацию, которая срабатывает, как только человек ступает на верх ограды. Сигнализация включена круглосуточно.

— Значит, перелечу через стену.

— Умница! Оружие есть?

— Нет.

— В таком случае тебе не мешает знать, что сегодня днем Йон Хольден в сопровождении телохранителя заезжал проведать любимого братца и, хотя отбыли они тоже вдвоем, горилла за рулем машины был уже другой. Значит, охранники сменяются каждый день. Кроме того, предстоит выяснить, где держат Любоша. И если даже удастся его найти, не факт, что он будет в состоянии говорить. Не забывай, это психиатрическая лечебница, где пациенту могут вколоть что угодно, начиная от слабого транквилизатора и вплоть до лошадиной дозы скополамина.

— Пытаешься внушить мне, чтобы отказалась от своей затеи?

— Я еще не договорил, Дениза. Если мы проникнем внутрь (я отмечаю про себя это множественное число), то непременно оставим следы. Забрать Любоша, скорее всего, не удастся, а значит, своим визитом мы подвергаем его дополнительной опасности.

М-да, есть над чем призадуматься. Затем мне вспоминается Луис. В один из перерывов между съемками я нагло задала ему вопрос, как его угораздило при такой субтильной внешности податься в супермены. На что он со скромной улыбкой живописал несколько эпизодов из своей профессиональной практики. Весьма поучительные истории, окончательно утвердившие меня в мысли, что недостаток физической силы можно с успехом компенсировать ловкостью, хитростью, смекалкой, а иной раз умением напустить этакого мистического туману. Рассказы Луиса меня немало позабавили, но сейчас самое время проверить, насколько хорошо я усвоила урок.

Мою шутку — «перелечу через стену» — следует понимать буквально. Я преодолеваю препятствие с нависающей над оградой ветки ближайшего дерева; Квазимодо, увязавшийся следом, тоже легко справляется как с лазанием по деревьям, так и с прыжками вниз. Мы бесшумно подкрадываемся к гаражу, и на попытку приоткрыть дверь она отзывается жалобным скрипом. Я проскальзываю в щель и придерживаю дверь, пока Квазимодо протискивается вслед за мной. Через помещение гаража — на удивление чистое — на цыпочках крадемся к лестнице служебного входа.

Квазимодо молча колдует над замком, который через каких-то полминуты уступает его напору и умению, и теперь уже я следую за ним, как послушный подмастерье — за мастером. А он беззвучной тенью скользит по слабоосвещенным коридорам, движется раскованно, ловко, не вызывая ни малейшей жалости, даже хромота его словно исчезает.

Минуя длинный ряд дверей с надписями «Кухня», «Фотолаборатория», «Техническая мастерская», «Архив», мы устремляемся по служебной лестнице наверх, и тут, осененная внезапной идеей, я хватаю Квазимодо за рукав.

Сделав ему знак, молча поворачиваю назад. Открываю дверь с надписью «Кухня», внутри — тьма-тьмущая. Но если коридоры снабжены приглушенной ночной подсветкой, то и здесь ей следует быть. Я нащупываю выключатель на стене, а чуть поодаль нахожу еще один зеленоватый фосфоресцирующий квадратик. Легкое нажатие пальцев, и помещение освещается неярким призрачным светом.

— Проголодалась, что ли? — ворчит Квазимодо.

Загадочно улыбаясь, я подхожу к грузовому лифту и останавливаюсь перед раздаточным пультом возле него. Вот она, сводная таблица, сплошь утыканная карточками, которые при необходимости можно заменять. Еду здесь раскладывают порциями и затем развозят по палатам, каждому больному свое. Любошу Хольдену, пациенту из 310-й палаты, предписана жидкая диета. Из карточек выясняется, что палаты рассчитаны на одного-двух человек, и Любош Хольден занимает одноместную. Но почему он обречен на жидкое питание, пока не ясно и вызывает некоторую тревогу.

Мы покидаем сверкающую чистотой и пропитанную съестными запахами кухню и по служебной лестнице взбираемся на третий этаж, но, прежде чем войти в нужное нам отделение, Квазимодо заглядывает в смотровое окошко, похожее на иллюминатор. Еле освещенный коридор со стенами цвета морской волны кажется безлюдным, ковровая дорожка того же оттенка, что и краска на стенах, идеально чистая, без единого пятнышка, но вся в бороздках от колесиков кресел-каталок.

Чтобы попасть в 310-ю палату, надо миновать расположенную посреди этажа процедурную, из-за неплотно прикрытых дверей которой доносятся обрывки разговора.

В следующую секунду в процедурной раздается резкий звонок и над ближайшей к нам дверью вспыхивает красная лампочка. Мы тотчас отступаем на лестницу.

Приближаются шаги, и грубый мужской голос недовольно ворчит:

— Опять ему неймется!

Я испытываю неудержимое желание хоть краешком глаза взглянуть на санитара, но Квазимодо не пускает меня. Он стискивает мое плечо, и я, чувствуя его недюжинную силу, не сопротивляюсь.

Санитар входит в палату, оставляя распахнутой дверь, и принимается орать на какого-то бедолагу, который отвечает слабым голосом. Раздается шум льющейся воды, брат милосердия ворчит и наконец, буркнув: «Все, на сегодня хватит!» — выкатывается из палаты, в сердцах хлопнув дверью. Возникает жуткое ощущение, будто находишься не в лечебном заведении, а в тюрьме. Конечно же, запертым здесь, в четырех стенах, некому пожаловаться на обращение, кроме как тем же стенам. Через окошко-иллюминатор я смотрю вслед удаляющемуся санитару, вижу его широкую спину, слышу шарканье ног, обутых в мягкие шлепанцы.

Квазимодо шепчет мне на ухо:

— Давай в палату и вызови санитара снова. А я тем временем загляну в процедурную.

— Спятил?!

— Делай, что говорят.

Приходится подчиниться. Прошмыгнув через коридор к дверям палаты, ныряю внутрь. Синяя лампочка над койкой отбрасывает неширокий круг тусклого света, позволяя разглядеть лежащего в постели тщедушного старичка. Глаза его устремлены прямо на меня. Руки распростерты поверх одеяла, яркая капля крови с тыльной стороны кисти указывает место, куда сердобольный санитар только что вкатил укол; ватный тампон, которым следовало бы зажать ранку, валяется на полу под койкой.

Прижав палец к губам, я шепчу, что бояться нечего, но старичок явно не из пугливых. Растянув в улыбке беззубый рот, он спрашивает тоненьким голоском:

— Это ведь ты, Патти?

— Нет, к сожалению, — отвечаю я, не погрешив против истины.

— Нет так нет, — ничуть не огорчается старичок. — Больно уж ты на нее смахиваешь. Ну ладно, спать пора.

— Может, на сон грядущий вызовете еще разок санитара?

— С удовольствием! Видишь ли, днем дежурят такие симпатичные молодые сестрички, просто смотреть приятно, а у ночных санитаров только одно на уме: как бы самим поскорее на боковую. Злющие точно псы цепные. Ну иногда и вызовешь лишний раз — пусть позлятся, — лукаво подмигивает мне старичок.