Золото
Шрифт:
— Однако, ты скоро попадешься, если будешь так уши опускать.
Мишка смущенно трогал себя за шляпу. Мигалову нравился этот парнище, способный краснеть, как девица. От свечи с взволнованным пламенем тени двух шахтеров плясали по куполу и стенке.
— Сейчас я уйду далеко, ты подожди кайлить и свечу погаси.
Мигалов принимал все меры предосторожности против вероятного преследования, которое предпримет старший смотритель. Но укрыться от шахтной крысы, если она задалась целью поймать, не так легко. Что предпринять? Снять ли ребят с шуровки или быть просто поосторожнее? После пьяного вечера голова работала нечетко. С особой тщательностью заложил он дыру и несколько раз провел в темноте ладонью, чтобы удостовериться, насколько хорошо замаскирован лаз. Выбрался в главный штрек и от света и простора почувствовал себя покойнее. Рабочая обычная обстановка отвлекла от скверных мыслей. Бежали откатчики с веселыми криками «берегись». Прижимался к стойкам, пропуская мимо себя ребят в потных рубахах, отпускал
— Вы откуда, Мигалов? — с кротким видом спросил Федор Иванович. — Разве ваш участок здесь? Вы где должны находиться?
— Мой участок не здесь, но приглядеть надо. Вы же сами вчера мне выговор сделали.
— Ну, хорошо, не будем спорить. Идемте, покажите нам «алтарь». Господин инженер хотят посмотреть.
Мигалов пошел впереди. Свет из его бленды неуверенно шарил по полу и потолку. Задержался, осветил две стойки, вышедшие из лап.
— Давит сильно. Надо сейчас же сказать, чтобы заделали. Назад пойдем — будет завал.
— Надо вовремя заботиться, а не тогда, когда с вами господин инженер идут, — глухо сказал Федор Иванович.
Никакие задержки не помогали; ничего придумать не удавалось Вдруг вспомнил — Мишка сидит без света, может быть, все сойдет хорошо. Мигалов пошел торопливым шагом. Последний поворот, и туннель снизился. Инженер нагнулся, чтобы не свалилась твердая фуражка с головы. Старший смотритель взял из рук младшего бленду, наклонился в правый угол и отвалил камень.
— Так, — сказал инженер. — Вот в чем, оказывается, дело. Значит, они решили, если прииски сданы в концессию, можно воровать.
— Кто у тебя там? — резко спросил Федор Иванович и, не получив ответа, крикнул в дыру: — Эй, друг милый, вылезай на свет божий!
Казалось, ни капельки нет злорадства в служаке, но при хорошо скрытом торжестве победителя чувствовать себя пойманным и уличенным было еще унизительнее. Фонарь продолжал освещать дыру. Послышался шорох, показалась грязная пятерня, удивленные глаза сверкнули в исковерканной каменной раме. Парень с кряхтеньем полез в дыру и принялся обивать со штанов грязь.
— В чем дело? — спросил он совершенно спокойно, так как считал недостойным показать волнение перед начальством.
— Еще спрашивает, «в чем дело»! — усмехнулся смотритель.
Жорж проспал утреннюю смену, хотел вступать с полдня, пришел в раздевалку, переоделся в спецовку и, выйдя наружу, повстречал молчаливую процессию. Впереди шел инженер, следом — Мишка Косолапый, за Мишкой — Мигалов, заключал шествие Федор Иванович, как конвоир. Движением руки старший смотритель остановил попытку Жоржа уйти за угол. Приглушенный повязками голос пригвоздил на месте:
— Эй, товарищ, снимите спецовку, она вам не нужна больше. Пойдемте-ка вместе с нами за компанию!
Через полчаса в каморке Мигалова, в казарме для холостяков, на скрипучей койке, свесив ноги, сидели два друга, изгнанные из шахты и переведенные на верхние работы, иными словами, уволенные. Прощай «алтари», шуровка, веселая фартовая жизнь. Жорж пожалел:
— Зря ему вчера голову не отшибли. Прямо ведь в контору, гад. А где же шахтком, Коля?
— Брось, не маленький. Тебя не уволили, а перевели. У нас удачу отняли, вот в чем дело.
Мигалов деловито достал узелок из-под подушки.
— У тебя, Жорж, сколько нашего общего?
— Давай подсчитаем. Должен тебе сказать, я уже подговорил хороших ребят сдать в контору золотишко. Сдадим и — концы. — Жорж рассмеялся беспечно. — Ну, все-таки здорово я вчера его разделал! За такое удовольствие не грех и заплатить. Ну, две, ну, три тысячи недобрали.
— Не об золоте я говорю. Попались глупо. Ребята смеются, наверное. Хотя, с другой стороны, умно никогда никто не попадается. Всегда глупо.
Обоим понравился вывод, который как бы снимал тяжесть с души. Приятели принялись взвешивать золото, вспоминать, кто сколько потратил из общего запаса, подсчитывать. Приблизительно на каждого приходилось по пяти фунтов.
— Значит, ты берешься сдать и мое? — сказал Мигалов. — Смотри, не засыпься.
— Не беспокойся. У меня взять потруднее, чем в забое. Пусть сунутся.
5
На прииске начали твориться непонятные дела. Слухи о налетах на самые богатые шахты бродили по казармам. Рассказывали о подробностях; как экспроприаторы {16} опускаются по лестницам вместе со сменой, кричат «руки вверх» и начинают кайлить и мыть. И в самом деле, милицейские посты появились там, где их никогда никто не видел. Мигалов раздумывал над сложившимися обстоятельствами. Опасение попасть в историю
по милости какого-нибудь Пласкеева сильно встревожило. Лидия нашла выход: уехать в Бодайбо, снять квартиру.16
Экспроприация — принудительное изъятие чего-нибудь.
В вагоне приисковой железной дороги он щурил серые с золотой искрой глаза на соседей по скамье. Вряд ли кому выпало на долю такое счастье, как ему. Облик Лидии — с ее умом, ясным взглядом карих округленных глаз, чистым голосом, тонким телом, неторопливыми ловкими движениями — встал перед ним. Сейчас, в отдалении, с особенной силой чувствовал он, как дорога ему близость подобной женщины. Казалось невероятным, что она — эта Лидия — его. Оглянулся на детину в рыжих сапожищах. Да, наверное, этому другу не довелось испытать ничего похожего. Эти старателишки, которые сидят у окошка с сундучками возле ног, далеки от подобного счастья, как далеки от своих деревень и самородков в конскую голову. Он достал папиросы, закурил небрежно и вынул платок, пахнущий одеколоном. Пассажиры потянули носами и снова погрузились в свои мысли под однообразный рокот колес.
Поезд шел ровно и быстро. Удобно сидеть, упершись в спинку скамьи, и поглядывать на проплывающие прииски с грязью, взъерошенными отвалами, на бесконечные, будто вспаханные гигантским лемехом, борозды золотых огородов. После пьяного угара Мигалов испытывал приятное чувство грусти. Он немного погорячился, слишком по-шахтерски возражал Лидии против ее намерения снять квартиру в Бодайбо. Собственная квартира для шахтера казалась чем-то стыдным, буржуазным, а сейчас радовался: не может же он жить в лачуге. Он был согласен теперь: если снимать квартиру, то хорошую, чтобы мебель была приличная, с хозяйской уборкой, с услугами. Ей надо отдохнуть после всех неприятностей.
Колеса стучали мерно и однообразно. Под ритм припоминалась жизнь за последний год во всех мелочах. С точки зрения Мигалова она была необыкновенна и замечательна. К старшему смотрителю подземных работ Пласкееву является молодой шахтер, совсем незнакомый с золотодобычным делом. Федор Иванович — серьезный, опытный спец. Разговаривать с ним не каждый решается. Но молодой шахтер вступает с ним в беседу о рудничных работах, о креплении, о всяких вещах и производит впечатление дельного, способного парня. Сразу, без искуса на верховых работах, парня посылают в шахту с хорошим подъемным золотом {17} . Спец понял, с кем имеет дело. Началась привольная жизнь. В клубе — каждый день, всегда навеселе. Карманы — неистощимый источник уверенности в себе. Смело заговаривает с Лидией — режиссершей и артисткой, веселой и шутливой, которую знают на прииске все до единого. Сначала она только смеется на попытки загородить ей проход в дверях и ускользает, потом в ее глазах появляется что-то похожее на внимание и интерес. Проходит какой-нибудь месяц, и он, Мигалов, сидит у старшего смотрителя в квартире. Чай разливает Лида. Она удивляется самым простым вещам. О глубоких шахтах со спуском в клети слушает, как о чем-то чудесном. В глазах неподдельный испуг, когда он рассказывает о рудничном газе, способном взорваться от искры при ударе кайлы о камень, о том, как страшные газы собираются вокруг свечи и фонаря, и как новички, не зная, не ведая опасности, преспокойно поглядывают на зеленоватое облачко. Нечего и говорить — такое внимание подталкивало на преувеличение и прикрасы. Он сам не слышал, как булькает и поет гремучий газ, вырывающийся из щелей, но говорил об этом, как будто каждый день присутствовал на подобных концертах. А таким самым обыкновенным вещам — как яблоки, насыпанные на телеге на базаре, вишни в ворохах под открытым небом, — можно было подумать, что она не верит. Глаза ее туманились, она любуется уже не рассказами, а этим необыкновенным шахтером, который жил в райских краях. Готова расцеловать его при муже. С рассказов и началось. Федор Иванович поднимается из-за стола, чтобы уйти в шахту, из приличия поднимается и гость, — нельзя же сидеть, когда хозяин уходит, — но Лида отнимает шляпу; от нее пахнет духами. «Ведь вам во вторую смену, сидите, куда торопитесь?» И он с бьющимся сердцем садился на только что покинутый, еще не остывший стул. Оба смотрели, как одевается Федор Иванович, точно он приходил к ним в гости. Так начались свидания без мужа. Хотя Мигалов был уже нарядчиком и зарабатывал прилично, но все же шахтер, обыкновенный шахтер в сапожищах выше колен, а шароварах с напуском, в цветном кушаке. Наряд бодайбинца-золотоискателя ему казался верхом красоты. Стыдно вспомнить. И она, такая нарядная в туманных кружевах, отдалась ему однажды, лишь только муж вышел за дверь. Шептала, что все для него: и тонкое белье, и кружева… Для него, а не для старикашки, как называла она мужа. И тогда-то жизнь наполнилась новыми красками. Словно в непрерывный летний солнечный день, перед взором расстилались пунцовые маки, цвели белые сады, гудели пьяным гулом пчелы.
17
…с хорошим подъемным золотом. — Крупные золотинки, видимые глазом, шахтер имел право сдавать в кружку на приемочный пункт как свое сверх зарплаты. (Прим. автора).