Золото
Шрифт:
Кузьмич нервно распечатал конверт.
«Любезный друг! — писал исправник своими каракулями. — Спешу довести до сведения твоего, что в губернии тебе подложили свинью. Штраф. И довольно значительный. Я пока ничего не получал к исполнению, но брат телеграфирует, что к ним в стол уже поступило. Деньги — плевать. Но важна марка газеты. Необходимо затушить дело и не выпустить штраф дальше братишкиного стола в губернском. Собирайся и вали вечером в губернию. Восхищён вчерашним фельетоном. Что за золотое перо у господина Волынцева! Острота необычайная! С женою за кофе чуть истерика от смеху не сделалась.
P. S. Кстати, совсем забыл. Вчера у головихи на обеде жандармский ротмистр очень интересовался господином Волынцевым и намекнул, что им заинтересованы в губернии и даже (!) … в Питере. Это так, к слову. И, разумеется, между нами. Не забудь, в пятницу у головы винт. За тобой роббер».
— Новенького ничего не пишут? — с невинным видом осведомился заглянувший в кабинет бухгалтер, знавший секрет штемпелёванных конвертов исправника.
— А! Это вы, Варфоломей Леонтьевич? Ничего особенного. Так, порученьице. Я нынче вечерком думаю в губернию дня на три махнуть. Давно собирался.
— Давно, давно пора! — поддакнул бухгалтер, пряча в бороду улыбку. — Пора освежиться! А как насчёт номера? Господин Волынцев подпишет?..
— Пожалуй… Впрочем, с ним ещё нужно поговорить… Он в среду, кажется, того… не свободен.
— Так, так… А что я вам хотел, Иван Кузьмич, рассказать. Ах да, вот память-то!.. Был я вчера в банке. Вексель учитывал. Так можете себе представить, бухгалтеришка этот новый меня часа два продержал, не хотел провести по книгам вашей подписи.
— С чего это он?
— Придирается. Молоко на губах не обсохло… Тоже интеллигенция. Дай Бог здоровья директору, вышел из кабинета, увидел меня…
— Карновский?
— Так точно, господин Карновский. Уж он этому мальчишке голову мылил, мылил… Тот ему: «По закону нельзя!» А директор ему: «С вашим законом мы всех старых солидных клиентов растеряем и на мель сядем… Выдать немедленно!» Трёх минут не держали… Понимающий человек.
— Н-нда! — задумчиво протянул Гельбталь. — Я думал, он сам рад будет поприжать меня.
— Кто-с? Господин Карновский? Руку на отсечение дам — никогда! У этого человека дело на первом месте. Друг ли, враг ли — интерес дела прежде всего… Да-с! С этим можно работать.
— Тебе чего, Тихон? — заметил Гельбталь швейцара.
Тот, осторожно обходя ковёр тяжёлыми сапогами, подошёл к столу и протянул изящную карточку. Гельбталь изумлённо поднял брови.
— Ого! Сам пожаловал. Лёгок на помине.
Кузьмич протянул бухгалтеру кусочек картона. Там было оттиснуто простой скорописью: «Вячеслав Константинович Карновский. Кандидат естественных наук».
— Проси! — кивнул Гельбталь швейцару и, повернувшись к бухгалтеру, кинул вопросительно: — Варфоломей Леонтьич! Как… по-вашему? А?..
Старый чиновник набожно указал рукой на икону и проникновенным, тронутым голосом ответил:
— Как?.. Бог-то… Он, батюшка, вам посылает. Вот моё слово вам: упустите счастье теперь, потом не поймаете!
Карновский вошёл не торопясь, с видом человека, забежавшего по пути на службу потолковать с приятелем о том, что у головихи вчера исправник остался «без двух» и что сама хозяйка к концу обеда заменила в салфетках «мумм» «дуайэном» в
два с полтиной. Ничего делового не было во всей его холёной, стройной фигуре, затянутой в безукоризненный сюртук, если не считать дорогого, мягкого, усыпанного монограммами портфеля в левой руке.Бухгалтера словно ветром сорвало со стула при входе дельца. Старик обеими руками стиснул приветливо протянутую ему Карновским руку, осторожно потряс её, переломившись почти не пополам, и с чувством настоящего обожания уставился на энергичное красивое лицо вошедшего посетителя.
— Милости просим, милости просим! — поднялся из-за стола навстречу гостю издатель, напрасно старавшийся удержать расплывавшуюся на его рыхлом лице блаженную улыбку. Гельбталь был польщён визитом местного воротилы и напрасно старался это скрыть.
— Давно собирался заглянуть! — приветливо отозвался Карновский, придвигая к себе кресло. — Вчера у головы засиделся… Да вас, кажется, вчера у меня обидели? — улыбнулся он в сторону бухгалтера. — Вы на меня не в претензии?
— Помилуйте! Ваш-ш-с-с… — расцвёл старик.
Он оторвался от созерцания своего кумира, поклонился и вышел на цыпочках, осторожно притворив за собой дверь.
Карновский проводил его добродушно смеющимся взглядом.
— Ну как пожива… — начал было Гельбталь, вспомнив наконец свой долг хозяина и престиж руководителя общественного мнения.
Карновский, быстро повернувшись, впился ему в лицо сразу блеснувшими сталью глазами и сказал отрывисто и твёрдо:
— Иван Кузьмич! К чёрту декорации. Мы оба заняты. Открывайте карты — мир или война.
— То есть как это… Это насчёт чего, — растерялся издатель.
— Спрашиваю — мир или война? Не притворяйтесь дураком. Я пришёл выяснить, в какой позиции вы остаётесь по отношению ко мне в дальнейшем. Я к вам пришёл, вы это способны оценить… Это не значит, что вы мне опасны, я всегда могу обезвредить вас. Но, — Карновский презрительно усмехнулся, — я не собираюсь даже состязаться с вами, так как знаю, что вы ни при чём, что же касается господина Волынцева…
— Позвольте! — попытался оправиться Гельбталь. — Волынцев у меня в качестве помощника, что же касается направления газеты…
— К чёрту декорации! — снова перебил Карновский. — Если не хотите говорить делом, я уйду.
— Но… позвольте…
— Не позволю! Я пришёл к вам как к дельцу, которого уважаю. Да, уважаю как дельца и не уважаю как льнущего к Волынцеву и К°. Мы с вами оба — американцы. Из ничего мы сделали многое. Я больше, вы меньше. Но мы хотим оба большого дела, дела по нашему размаху. Быть на побегушках, под башмаком у провинциального оракула, у уездного политика, для вас мелко. Понимаете, мелко! Мне жаль в вас человека моей складки. Вы можете делать дело. Не садитесь на цепь к людям, не умеющим вас оценить и понять.
— Вячеслав Константинович, батюшка, да ведь я… — совсем другим тоном начал издатель, которому яд лести, прикрытой напускной резкостью, начинал проникать в душу. — Да ведь я… я разве что имею против вас…
— Не виляйте! — оборвал Карновский. — Я говорю о деле. Коротко и ясно. Пять тысяч наличными, на пять учёт векселей и на двадцать пять акций нашего предприятия с голосом члена правления. Да или нет?
— Но… но как же мне быть? — с самым беспомощным видом спросил Гельбталь. — Ведь не могу же я хвалить вас! Ведь все же поймут! Вам же самим неудобно.