Золото
Шрифт:
Он пришел в палатку. Они разворошили догоревший костер веткой. Пожелали друг другу спокойной ночи, разошлись. Роман зажег в палатке карманный фонарик, положил его на брезентовый пол. Не слишком ли много впечатлений, мистер доктор исторических наук, за последние полмесяца. Каково хоронить людей. Своих людей, из своей экспедиции. А может, он уже стар, и пора завязывать с этим делом?.. Тридцать одна экспедиция за плечами… Пора на покой?..
В нем взорвалось, взбунтовалось. Он закусил губу. Судорожно нашарил в кармане рюкзака записную книжку. Выхватил ручку. Его осенило мгновенно. Он напишет сногсшибательную статью. Подобную взрыву бомбы. Об уникальных находках в Измире и о криминале в археологии. Он бросит эту гранату под твой непрошибаемый танк, фарфоровый красавчик.
Он стал писать, быстро, зло, широким, размашистым почерком. В нем все горело, клокотало.
Когда он, как в лихорадке, дописывал последние строчки, запечатлевая бешено бьющуюся мысль, брезент откинулся, и ночной воздух ворвался в палатку. На пороге стояла Светлана. Она быстро скользнула внутрь, и Роман поймал ее, дрожащую, в руки сразу, как большую птицу, как золотую рыбу, играющую в море своим радостным, сверкающим телом.
Они даже не смогли расцепить объятья. Упали, сплетясь, на спальник, расстеленный на полу палатки. Фонарик загас. Они сбрасывали друг с друга тряпки, как сухие листья. Когда они остались наконец голые и вонзились, вошли телами друг в друга, засмеявшись от радости, им показалось – они только что родились на свет.
Задорожный отправил факсом из Керчи статью, написанную им, в «Новую газету», культурному обозревателю Олегу Рыбникову, своему давнему другу.
Поехав катером в Керчь, он захватил с собой в рюкзаке меч. Он не рискнул оставить его в лагере.
Он никого не подозревал – он знал, что так будет лучше.
Спокойней для всех.
Гурий мрачнел день ото дня. Ежик слонялся, как неприкаянный, после работ в раскопе. Славка Сатырос бодрилась, даже улыбалась, шутила и беззлобно материлась, мешая поварешкой кашу, а на ее лице была написана такая невытравимая тоска, что хотелось крепко ее обнять и заплакать вместе с ней. Серега Ковалев рыл землю как проклятый. Он превратился в живой таран, в живой бур. Он говорил угрюмо: я терминатор. Лопата плясала в его руках. Он будто поставил себе целью отрыть в раскопе еще три таких меча и четыре золотых маски, по меньшей мере, а также царский трон, золотую гробницу, царскую корону и золотую сбрую царского коня. Почему эта нагая девушка, смеясь, сидит верхом на льве?.. Что, у них в царстве коней не было, что ли?.. Леон стриг бороду ножницами, сидя перед отломанным от старой машины узким зеркалом, пошевеливая босыми пальцами. Жара не спадала. Дождя все не было. Выжженная земля просила пощады. Абрикосы от жары превращались в садах, на ветках прямо в урюк. Сливы, поспевая, со стуком падали на землю. Мощная, как баобаб, шелковица, стоявшая у самого пыльного шоссе, бесхозная, как кошка, что гуляет сама по себе, сбрасывала наземь красные и черные гусеницы приторно-сладких ягод, как красавица сбрасывает серьги. В сизом колышащемся, огненном степном мареве сгущалось грозное, чему не было имени.
Жаркий полдневный ужас рождал виденья, вереницу туманных и пугающих призраков, ходивших стаями над морем, вившихся дымом над обрывом за палатками. Женщины просыпались ночью с криками: «Спасите!.. Убивают!..» Моника высовывала белокосую голову из палатки, нюхала воздух. Фотографии золотой маски, сделанные беднягой Страховым, были у нее в чемодане. Никто и не подумал о том, что она могла залезть, как скорпионша, в кейс начальника. Фотографии найденного меча тоже были у нее. Она на сей раз не утаскивала ничьей пленки, ничьих отпечатков. Она просто сфотографировала меч сама. Не тайно. Не украдкой. Открыто. Свободно. С милой улыбкой. Вытащив свою черную «мыльницу» «Konica» из сумочки. Объяснив свою просьбу тем, что ее дорогому мужу, профессору Бельцони, весьма интересно будет узнать, какой успех ждал великого Задорожного здесь, где встречаются Крым и Кавказ. Ведь вы не будете делать тайну из этой находки, господин Задорожный?.. Ведь вы передадите меч Пушкинскому музею, не правда ли?.. Ведь ваша экспедиция – не частная лавочка, так я понимаю?.. И Бельцони будет польщен тем, что вы ему, как, хм, достаточно крупному специалисту в археологии, бросаете такую золотую карту на стол… это же ваш выигрыш, профессор!.. Пока Задорожный открывал рот, чтобы хоть что-нибудь сказать, Моника уже беззастенчиво нажимала на кнопку. Раз, два – долго ли умеючи. Улыбка обнажила дырку между зубами, сбоку рта. Что ж ты, американка, так закрутилась, что хваленые белые до синевы голливудские зубы себе в Нью-Йорке не вставила.
Пусть щелкает, подумал Задорожный устало. Главное – меч у него. И он должен сберечь его до конца. До конца… когда они все соберут шмотки, свернут палатки…
Когда он вернулся из Керчи, Моника подошла к нему. О, мистер Задорожный,
будьте так любезны… я хотела бы съездить в Керчь тоже… вы знаете, я попрошу вас, отпустите меня завтра в Керчь, у меня есть одна маленькая проблема… женская, видите ли… ну, это не разговор между мужчиной и женщиной… это медицинский вопрос… и милая Светлана, хоть она очень мила, и, я верю, знающая медсестра, тоже не сможет мне квалифицированно помочь…«Езжайте», – кивнул он. А что ему оставалось делать.
Моника отправилась в Керчь. Держа в руках записную книжку с адресом и поминутно спрашивая народ: как пройти, как проехать?.. – добралась до явочной квартиры. Позвонила. «Кто?..» – выкрикнули за дверью. «Я привезла вам свежей икры», – сказала она по-русски условленный пароль. Ей открыли. Она видела этих людей впервые. Ее пригласили в комнаты, грязные, тесные, темные, с низкими потолками. Комнаты были все сплошь забиты книгами – книги стояли на стеллажах, в шкафах, на этажерках, лежали неряшливыми горками прямо на полу. Хозяин, открывший ей, высокий мужик, сутулящийся от собственной высоты, с тонким чуть загнутым хищным носом и тонкими поджатыми губами, оценивающе глянул на нее. Моника поняла – она стара для него; впрочем, он же не знает, сколько ей лет, а маленькая и тощая собачка все до старости щенок. Тонкогубый мужик подвел Монику к компьютеру. Склонился над клавиатурой, сгорбился, вошел в Internet. «Все, hot mail, горячая линия, бесплатная почта. Валяйте ваше сообщенье, а я пока отсканирую ваши изображенья. Где они?» Моника пошарила в сумочке, вынула сделанные снимки. Когда на экране монитора показался увеличенный фрагмент меча – рукоять с девушкой, сидящей верхом на льве, – тонкогубый мужик улыбнулся одним краем рта, как греческая маска.
«Стильная вещица!.. Давайте ваш электронный адрес! Куда отправляем?..» Моника сама села за компьютер, набрала свой собственный e-mail. Бельцони сегодня же, придя домой, распотрошит почтовый компьютерный ящик и вынет ее почту. Она из-за плеча поглядела на тонкогубого хозяина. А что, он не так уж и плох. Она встряхнула плечиком, выбившимся наружу из-под открытого ситцевого платья. Гляди, мужик, у меня еще плечики ничего. И губки намазаны перламутровой помадой. И вообще ты, stupido, не понял ни черта, что я иностранка. Ведь я говорю по-русски уже почти без акцента. Моя мать, англичанка Цинтия, тоже великолепно говорила по-итальянски, никто ее на кораблях от итальянки не отличал. Хотя она и была беленькая. Повадки старой путаны проснулись в Монике, вылезли наружу. Мужик клюнул. Он положил руку ей на плечо. Она скинула руку.
«Нет, нет!.. Никакого чая, кофе. Я не могу. Я опоздаю на последний катер в Тамань», – говорили ее губы, а ее глаза говорили: обними, ведь уже так мало земного времени осталось, ведь я же уже старуха, ведь фитиль веселья прогорел весь, без остатка. Когда тонкогубый привлек ее к себе, она уперлась в его грудь руками, отталкивая его, а губы с готовностью подставила для поцелуя. Этот связной будет нужен Бельцони. Задорожный ни в коем случае не бросит рыть тут, в Гермонассе. Хорошие отношенья не помешают. Женщина – это просто вазочка с розовым вареньем вовремя, к столу, к душистому чаю.
Хруст, как простуженный хрип, газеты, нервно развернутой, чуть было не разорванной. Черная газетная «шапка»:
«НАМ ДОСТАТОЧНО И СОРОКА ВЕКОВ».
Вот оно! Задорожный наконец-то раскололся!
Долго же ждал Кайтох, когда этот упрямый казак расколется. Ну вот, и написали запорожцы гениальное письмо турецкому султану. Все похабное, скандальное, уснащенное матюгами. Нет, конечно, не было матюгов в статье Задорожного, не было. Однако его сильно прорвало, как плотину. Вся накопившаяся горечь, весь гнев хлынули и затопили окрестности почившей на лаврах науки. А разве археология, помилуй Бог, это наука?! Это же ювелирная мастерская которую все время грабят! Где убивают огранщиков; где насилуют прекрасных заказчиц; где моют в крови простые булыжники, и они становятся рубинами, сапфирами и алмазами, а корявые железки – червонным золотом. Отличная статья! Именно такая, какую Кайтох и ждал.
Он хрустел газетой, впиваясь в статью глазами. Он позвал:
– Ирена! Ирена! Или сюда! Хорошо, что ты еще не улетела на Кавказ! Задорожный вывернулся просто наизнанку! Ну, наконец-то… Долго же мы ждали… Все, скандал! Полный и окончательный! Он взбесился, он же не знает никого, кто ему скрутил ручонки, он не знает наших имен… и у него нет фотографий и нет хотя бы одного подлинника из Измира!.. ну он и затанцевал, загарцевал, как конь… У него есть сейчас, правда, козырь. – Кайтох покривил губы. – Бельцони ляпнул, что они там откопали меч. Моника наверняка прислала по компьютеру его изображенья. Гляди, Ирена, как белая вошь перебегает тебе дорогу. Она верная жена… и расторопный работник. А ты?..