Золото

– Вы уезжайте, – с натугой сказал Роман, – а я… я остаюсь.

Славка Сатырос отняла руки от лица. Светлана побледнела.

– Как это?.. – спросила Славка изумленно, тихо. – Мы, значит, все разъедемся благополучно, а вы тут останетесь, чтоб вас тут угрохал этот маньяк психованный?.. если он за вами следит… мы уедем, значит, а вы… что ж, голову на плаху класть?..

– У меня револьвер, – твердо сказал Задорожный. – И я вызову на помощь милицию из Екатеринодара. Они прикинутся работниками экспедиции. Я заставлю надеть их джинсы и рубахи, копать. Мы обманем убийцу. Мы сцапаем его. Я вам обещаю это. Но я должен остаться здесь и разгадать тайну древнейшей цивилизации Земли. Разгадка – здесь, на Тамани. Я сделаю это!

Славка снова заплакала, уже не стесняясь, в голос. Серега кусал губы. Леон стоял молча, прямо. На локтях его тельняшка продралась, и локти беззащитно торчали сквозь дырявую полосатую ткань.

– Как хотите, Роман Игнатьич, понимайте как знаете, а только я никуда не уеду! – Славка рыдала вовсю. – Я… с вами!.. Кто вас тут… обедом кормить-то будет?.. вместе с этими засадчиками…

– Я тоже остаюсь, Роман Игнатьич, – лицо Сергея, загорелое до сапожной черноты, было уже тоже похоже на древнюю маску. – Как вы могли подумать, что я уеду. Неужели я вас брошу. Лучше я у темрюкских ментов еще два револьвера напрокат возьму, для себя и Леона. Под залог.

– Что заложишь?.. Меч?.. – Роман усмехнулся.

Леон молчал. Потом буркнул:

– Ну да, я тоже не поеду. Очень мне надо ехать, если все не поедут.

Он пощипал пальцами лохматые края дырок на тельняшке.

Светлана смотрела на Романа, будто прощалась с ним навеки. Ее зеленые глаза стали совсем светлыми, цвета выжженной травы, на загорелом лице.

– Роман, – сказала она, – я так поняла – никто не уедет.

Он вздохнул. Еще раз поглядел на всех.

– Как Ежик? – спросил строго, будто главный врач на обходе – старшую медсестру. – Ты делала ему уже укол?..

Светлана склонила голову. Зачем сегодня на свою стройную шею она надела бусы из высохших косточек абрикоса?.. И странную ракушку-рапану на бечевке?.. какие странные, детские «феньки»… и где-то он уже видел эту ракушку…

– Делала.

– Ему лучше?..

– Все так же. – Она вздохнула. – Пока все так же, Роман.

Ежик лежал в жару. В жару, предсказанном Светланой.

Потрясенье от внезапной, страшной и глупой смерти матери вылилось в сильнейшую горячку, в высоченную температурную «свечку», Ежик метался в беспамятстве, выкликал в бреду несвязные слова, называл имена, плакал, грозил кому-то кулаком. Светлана боялась – как бы не было потом, после бреда, амнезии, столь обычной при сильных нервных стрессах. Юноша не справился с горем. Оно скрутило его, задавило. И теперь он корчился, стонал, плакал, обливался потом под тяжестью горя, креста сиротства, который нужно было ему нести.

Светлана уложила его в отдельной палатке, а дежурили около Ежика все по очереди. Первое время, пока явленья бреда были тяжелыми и непрекращающимися, Светлана не отходила от него. Арсенал лекарств в походной аптечке был не слишком богатый, но в таманской аптеке нашлись и нужные жаропонижающие, и успокаивающие, и релаксанты. Больше всего Светлана боялась менингита – воспаленья мозговой оболочки. Если жар не упадет сегодня, завтра надо будет везти Ежика в больницу. Не в темрюкскую, конечно, нет, – в аэропорт, на самолет и в Москву. К отцу. Который еще не знает, что его жены больше нет.

Она прошла в палатку к Ежику, склонилась над ним, лежащим, пощупала ему лоб рукой. Жар! И не спадает. Без больницы не обойтись. Она делает все, что может, но здесь нужен доктор. Ежик помотал головой на маленькой подушке-думке, захваченной его матерью из Москвы. Поехали в интересную экспедицию, сколько экзотики, сколько счастья открытий, впечатлений, жаркое лето, загар, купанье, фрукты… Все зачеркнулось жирным кровавым крестом. Разом и бесповоротно.

Полог палатки откинулся. В душную полутьму вошел Леон. В руках у него была соломенная шляпа, доверху полная абрикосов и спелых слив. На груди у него висела сумка, похожая на ягдташ; из нее торчали палочки чурчхелы, пучочки тархуна. И еще, как ни странно, горлышко винной бутылки.

Леон поставил шляпу с ягодами на чемодан, служивший тумбочкой, стащил с шеи сумку. На его лице блуждала странная улыбка придурка.

– Вот, сестричка, – хрипло сказал он, – вот принес гостинец больному. Жалко же парня. Он хоть и без сознанья, а свежие ягодки ему не повредят.

Светлана взяла абрикосину из шляпы. Засунула в рот. Плюнула косточку в кулак.

– Спасибо, Леон. – Она благодарно взглянула на него. Опять это странное ощущенье опасности, что не покидало ее всегда, когда Леон вставал рядом с ней. – Ты настоящий друг. Как только мы ему скормим абрикосы?.. он ведь и не прглотит, косточкой подавится…

– А ты косточку вынь. Пальчиками, – наставительно сказал Леон и продемонстировал ей, как это делается. Он жевал мякоть абрикоса, в его руках осталась косточка, и он играл ею, перебирал ее, как четки. – Зато питьем-то он не подавится. Ты попои его. Я вот бутылочку принес. Повышает красные кровяные тельца в крови.

– Что это?.. – Светлана вынула из сумки темную бутылку. На этикетке была нарисована многоглавая церковь, была написано витиеватой кириллицей: «КАГОРЪ». – Вино?.. ты что, Леон, спятил?..

– Нисколько не спятил, – Леон взял у нее из рук бутылку и открыл. Нюхнул. Поднес к ее носу. – Да ты вдохни, вдохни! Самый что ни на есть темрюкский кагор! Сладчайший! Просто сахарный!.. Больным ведь раньше всегда давали вино, ты же знаешь сама… Точно тебе говорю, у него сразу тонус повысится! И температура спадет! Ведь сама посуди, сколько в нем витаминов, в степном виноградном вине-то!.. Куча…

Светлана с неприязнью глядела на его жирные, пропыленные длинные волосы, мотавшиеся, как змеи, по плечам, на полосатую изодранную тельняшку. Попросил бы Славку, она бы ему заштопала. Сам он, видно, иглу держать в руках не умеет. Старый хиппарь. Богема. Будет зимой в Москве рассказывать, как он классно потусовался с археологами в клевой экспедиции на Тамани, да там половину народу замочили, эх, и страшно было, одни жмурики кругом. А ему хоть бы что. Он втихаря кагор покупал и на ночь выпивал в палатке бутылку. За здоровье несгибаемого начальника.

А что, может быть, он и прав, этот зачуханный длинноволосик. В красном вине много полезного. Витамины… кальций… железо… повышает гемоглобин, да, она вспомнила, так же как и зеленые яблоки…

– Ладно, – медленно сказала она, не переставая чувствовать озноб странной опасности, – оставляй свое вино. Попробую дать Ежику. С ложечки. Он, видишь, как трясет головой. – Она посмотрела, как Ежик двигает головой по подушке, не открывая глаз, на его горящие красным пламенем веснушчатые щеки. – Я и кормлю его с трудом. Но, так и быть, вина дать попробую. Может, сил у него прибавится. Оно полезное…

Леон опять придурковато улыбнулся. Закивал головой, как китайский бонза. Пошел из палатки, скрючившись, согнувшись в три погибели.

«Изображает из себя служку древнего царя. Какой бедный, забитый, скромный, молчаливый… Я-то знаю всех этих тусовщиков-хиппарей, слоняются без дела по Москве, работают истопниками, дворниками, подметалами, подмывалами, кем угодно, из себя корчат гениев… Леон тоже – явный непризнанный гений… а что он умеет делать такого гениального?.. не пишет, не рисует, не танцует… фотографирует – это да… что ж, можно быть и гениальным фотографом… фотография – тоже искусство… а вообще, кто он такой, Леон?.. Зачем его сюда взяли?.. Ну как зачем, Светланка, чтобы работать, копать… без лишних рабочих рук нельзя… а он и хозяйственный оказался, и старательный, и исполнительный, то на Гарпуне съездит в магазин, то по кухне поможет Славке…»