Золотое на чёрном. Ярослав Осмомысл
Шрифт:
– Любишь ли меня?
– Больше, чем люблю. Ты моё светило…
– Станешь ли моею?
– Я почту за высшее благо.
– А не станешь ли раскаиваться потом?
– За мгновение любви твоей предпочту гореть в огненной геенне!..
Он шагнул к дверям и замкнул щеколду. А затем, вернувшись, опрокинул девушку на стол и с такой страстью овладел, что она, вскрикнув, удивилась: неужели это наяву с нею происходит?
– и волна сладострастных спазм пробежала вдоль её позвоночника, замутила голову. Настя, изгибаясь, ощущая испарину, что-то зашептала невразумительно, закатила глаза и на пике
Князь стоял над нею, хлопал по щекам и смотрел встревоженно. Облегчённо проговорил:
– Слава тебе, господи, задышала!
– И, прикрыв её наготу, быстро навёл порядок в собственной одежде.
Внучка Чарга села и схватилась пальцами за виски, так как всё ещё не могла избавиться от недавнего опьянения. Ярослав помог ей спрыгнуть со столешницы, притянул к себе, звонко поцеловал в губы. Улыбнувшись, заметил:
– Душенька, голубушка, ненагляда! Ты моя навек!
– Я твоя навек, - повторила Настя, вроде находясь в сладком полусне.
– Я построю для тебя дворец где-нибудь в Тысменице, окружу сотней слуг, искупаю в роскоши, наезжать стану каждый месяц или даже чаще.
– Или даже чаще, - согласилась она.
– И ничто нас не разлучит, ни земля, ни небо…
– Ни земля, ни небо…
– Потому что мы созданы друг для друга.
– Да, - ответила половчанка радостно.
– Мы друг другу сужены Провидением. И Господь не накажет нас за эту любовь.
– Бог и есть любовь. Как же можно наказывать за себя самого?..
4
Целый год безраздельно правил Иван Берладник на бескрайних землях от Белгородской крепости до Ушицы, что находится чуть южнее современного украинского города Каменец-Подольского. С ним в союзе был и хан Чугай. Вместе они ограбили не один купеческий «кубарь», разорили не одну днестровскую и прутскую деревеньку, а рабов и рабынь запродали византийским грекам около пятнадцати тысяч. Все отребье стекалось к ним в отряды. Здесь была вольница, никакой работы, кроме разбоя, делай что хочешь и живи с кем попало!
Вскоре тут появился и боярин Феодор Вонифатьич. Он давно скрывался от суда Осмомысла, уличённый в измене, и давно хотел поменять в Галиче правителя. У Берладника он пришёлся ко двору, сделавшись вдохновителем Ивана и его печатником. Говорил, что Ушицу брать надо обязательно - ведь она ворота галицкого юга, отомкнув которые можно беспрепятственно двигаться на север, вплоть до Василёва. Но Губан резко возражал: воевать Ушицу - значит нарываться на большую войну с ополчением и дружиной князя, а такое столкновение неизвестно чем кончится. Лучше уж синица (в виде понизовской вольницы) в руках, чем журавль (Галицкое княжество) в небе.
И пока Ростиславов сын думал и гадал, что же предпринять, под Ушицу прибыл его сиятельный двоюродный брат во главе своей рати. Разделяла их одноимённая речка Ушица, впадающая в Днестр. Но ни та, ни другая сторона не пыталась её преодолеть.
В первую неделю противостояния счастье было на стороне разбойников: более 300 жителей городка и его окрестностей переплыли к Ивану, а с востока прискакали
всадники, присланные Чугаем. Можно было атаковать крепость, как на лодке приплыл простой рыбак с грамотой от галицкого владыки. Прочитав её, князь-изгой побледнел как смерть.– Что такое?
– обратился к нему Феодор Вонифатьич в беспокойстве.
Тот ответил глухо:
– У него в заложницах дщерь моя, Янка. Коли не отступим, он ея убьёт.
– Не убьёт, пужает.
– Ты забыл, как с Людмилкой вышло? Хочешь повторения?
Феодор вдруг сорвался, заорал непочтительно:
– Ну, давай, Иване, сдавайся! Отводи войска, попрощайся с Галичем! Если ты такая кислятина, размазня и рохля! Если эта девка для тебя важнее княжения!
У Берладника на лбу вздулся красный шрам. Он схватил вельможу за бороду, притянул к себе и сказал сквозь зубы:
– Ты, ублюдок, пёс… Я, конечно, грешник и душегуб, но остатки совести не утратил покуда… в жилах моих течёт светлейшая кровь, не твоей чета… и губить своё дитятко не позволю!
Вырвавшись, вельможа проговорил:
– У тебя одно законное дитятко - Ростислав во Берладе. Остальными понасеяна половина Руси… Что ж, за каждого теперь печься?
Предводитель бродников произнёс, набычившись:
– Есть ли, нет ли - с ними не знаком. Дети не любви, но греха. А Людмилку любил всем сердцем. И она - меня. Дочку назвала именем моим - Иоанна. Нешто я злодей, позабуду это?
– Неужели отступишь?
– Да.
Вонифатьич запахнул кафтан, встал и вышел. Но потом вернулся и с порога с издёвкой бросил:
– Нет, перевелись князья на Руси. Два двоюродных братца - оба охламоны. Никому служить больше нет желания.
– Да пошёл ты, вор!
– И Берладник бросил в него подвернувшейся под руку крынкой с молоком.
Но боярин дверь уж захлопнул, глина, врезавшись в дерево, брызнула черепками в разные стороны, молоко потекло на землю. «Так и жизнь моя, - горестно подумал Иван.
– Разлетелась вдребезги, утекла, никому не принеся радости. Лишь пятно осталось, мокрое да грязное… Да, Губан оказался прав: надо возвращаться в Берлад. Бог противится моему стремлению править в Галиче».
Тем же днём он отвёл своих людей от Ушицы. Удивлённые половцы развернули коней и подались обратно к хану Чугаю. Вместе с ними уехал Феодор Вонифатьич. Лишь один Губан радовался этому повороту событий. Он, как мог, приобадривал главаря, уверяя, будто счастье их ещё впереди, на дунайских землях.
Неожиданно предводителю бродников доложили, что к нему по Ушице приплыла на челне какая-то молодица, уверяющая всех, что она - его дочка. Князь-изгой вскочил:
– Где же, где она?
– Тута дожидаетси.
В горницу зашла Янка - в кожаных штанах всадника, сапогах под колено и мужской куртке; мокрые её пшеничные волосы были перепутаны и висели сосульками. Он узнал эти голубые глаза и курносый нос - в точности Людмилкины; и себя узнал в выражении плотно сжатых губ.
– Здравствуй, отче, - вроде бы простуженным голосом пробасила она.
– Не прогонишь ли?
– Господи, о чём ты!
– И родитель раскрыл объятия.
– Ну, иди ко мне, дай поцеловать моё чадо!
– Заглянул в лицо.
– Хочешь кушать? Я сейчас распоряжусь. Как ты добралась до меня?