Золотые яблоки

Иван будто только сейчас догадался, что пластинки денег стоят и что вел он себя нелепо, не нужно было так. Он сокрушенно посмотрел на груду осколков, перевел взгляд на Гогу и сказал:

— Извини! Случается… Потом сосчитаешь, я уплачу… По магазинной цене…

— Достанешь их в магазине, да! — плачущим голосом проговорил Гога.

Иван тем временем махнул Илье, чтобы он снял со стены газету «свободных людей» — «Без булды», пришпиленную канцелярскими кнопками. Илья стал снимать. Никто даже не пытался ему мешать: Гога был так расстроен утерей драгоценных пластинок, что ему было ни до чего, а его приятели словно оцепенели — слишком уж уверенно вели себя вошедшие.

— Готово, — сказал Илья, свертывая газету трубочкой. — Пошли. — Он старался не смотреть на Ивана, который слишком переборщил, можно было ограничиться только газетой.

Иван оглядел еще раз всю компанию и, полусогнувшись, приложил огромную лапищу к груди.

— Прошу извинить, — серьезно и без улыбки сказал он.

Были уже у двери, когда услышали грохот разлетевшихся осколков. Это Гога, осмелев, швырнул им вслед битые пластинки.

Глава семнадцатая

Комсомольцы собирались в столовой. Притащили длинные крашеные скамейки и садились так плотно, что доски прогибались и жалобно поскрипывали. Большинство было в заскорузлых спецовках и фуфайках, пропитанных пятнами машинного масла. Почти у каждого лежали на коленях брезентовые голицы.

Генка оживленно метался по столовой. Он радовался, что присутствует на собрании как полноправный комсомолец, — только на днях его приняли на комитете. Он проскользнул к председательскому столу и поднял руку.

В столовой на мгновение затихло.

— Товарищи! — выкрикнул Генка. — Итак, товарищи, все мы товарищи!..

— Долой! — загудели обманутые слушатели, а Генка, донельзя довольный, ухмыльнулся. Он покосился в сторону окна, где во втором ряду сидела Оля: ведь это он для нее старается.

Рядом с Олей сидел Илья и, у самого окна, неразговорчивая, безучастная ко всему Галя.

В заднем ряду, забившись в угол потемнее, сидели Кобяков и Гога, тихо разговаривали.

На первое комсомольское собрание пришло много коммунистов и среди них Колосницын и Першина. Сидел круглоголовый, стриженный под машинку секретарь парткома Захаров.

Появился Иван Чайка, несколько непривычный в новом светлом костюме. Он сразу прошел к столу, окидывая на ходу гудящую массу комсомольцев. У него рябило в глазах, и он с трудом узнавал знакомые лица. Иван еще не привык вести собрания и сейчас едва справился с собой.

— Товарищи! Открытое собрание комсомольцев третьего участка разрешите начать… Прошу назвать товарищей в президиум.

И сразу же кто-то громко крикнул:

— Перевезенцева!

— Очень хорошо, — сказал Иван и записал на листочке.

Теперь уже со всех сторон выкрикивали:

— Плотника Симакина! Захарова! Васильева — бетонщика пятой бригады!

И вдруг из угла:

— Кобякова!

Илья резко обернулся на голос: кричал Гога Соловьев. Генка тоже беспокойно поежился и, привстав, гаркнул:

— Коровина!

Иван Чайка метнул на Генку взгляд, сразу же записал фамилию Ильи, словно только того и дожидался. Потом он попросил названных товарищей сесть к столу.

Илье пришлось сесть бок о бок с Кобяковым. Они встретились взглядом: Кобяков смотрел нагло, Илья — с едва сдерживаемой яростью.

Иван рассказал, что третий участок до сих пор не имел своей организации, так как до последнего времени не было постоянного состава рабочих. Сейчас участок стал одним из решающих на строительстве. У комсомольцев, да и приглашенных на собрание товарищей, очевидно, много наболевших вопросов, и пусть сегодня каждый говорит о том, что считает важным, пусть сегодняшний разговор будет первой ласточкой — активным, деловым собранием.

Долго упрашивать не пришлось. Сидевший в президиуме рядом с Ильей плотник Симакин поднялся и негромко попросил разрешения сказать несколько слов.

На участке, говорил он, часто срываются работы из-за нехватки сборных железобетонных конструкций. Есть возможность делать кое-какие детали прямо на местах, но нужны доски и арматура. Получить их никак не удается, поэтому план срывается, рабочие простаивают.

Слушали его внимательно, так как все знали, что такое для рабочего простой. Срочно подыскивалась какая-нибудь незначительная работа, и на нее тратился весь день. Ни удовлетворения, ни заработка!

Захаров прислушивался к говорившему и время от времени делал пометки в блокноте. Комсомольцы видели, что он записывает, и это вселяло уверенность: значит, разговор пойдет не впустую.

Потом из-за стола поднялся бетонщик пятой бригады Васильев и тоже по-деловому рассказал, что часто подводит их бетонный завод. И никому не было удивительно, что и второй оратор поднялся из-за стола, а не с места: в президиум были выбраны самые авторитетные люди.

Иван радовался, видя, что комсомольцев трогают за сердца выступления товарищей.

Насмешил всех каменщик Пятов, плечистый, здоровый парень, который, шагая через скамейки, несмело выбрался к столу и долго молчал, видимо, забыв то, что хотел сказать. Потом он рассеянно нахлобучил кепку на глаза и проговорил с угрозой:

— Раствор привезут, считают три куба, а глядишь — два. Дело это, да?

И под одобрительный гогот пошел на место. Смеялись необидно: все поняли, что он хотел сказать.

Второй час шло собрание, а чувствовалось, что осталось много невысказанного, волнующего рабочих. Все устали, в задних рядах стал появляться шумок.

Поднялся Илья и, чувствуя дрожь в коленках, смущенно откашлялся:

— Наверно, я не так скажу… потому что о другом. Только промолчать не могу…

— Говори, говори, — поддержал его Иван, зная, о чем пойдет речь.

Илья взглянул на второй ряд, где, опустив голову, сидела Галя, и спросил уже более решительным голосом:

— Вам не приходилось видеть газету «Без булды», орган «свободных людей»?

— Чего ты в историю полез? — нетерпеливо выкрикнули из зала. — Давай по существу.

— Я и то по существу, — ответил Илья. — Мы взяли эту газету дома у кладовщика Соловьева. Только газета — не история, там рассказывается о нашей стройке.

— Ври! — раздался недоверчивый возглас.

— Вот тебе и ври, — съязвил Илья. — Они уже пять номеров выпустили.