Золя

Самое неопределенное будущее — у Эмиля. Скоро ему стукнет девятнадцать, и потому надо как можно скорее закончить лицей, сдать экзамен на бакалавра. С каким презрением относится он к этому званию, которое даст ему возможность работать, не разгибая спины, в какой-нибудь конторе, получая гроши за тяжелый, бессмысленный и неблагодарный труд! Ничего не поделаешь. Приходит время, когда нужно позаботиться не только о себе, но и о матери. Эх, если бы свершились его тайные мечты, о которых знают Сезанн и Байль! Он уже приступил к работе над поэтической трилогией «Любовная комедия», и, кто знает, может быть, она откроет ему дорогу в литературу. Друзья обсуждают замысел Эмиля, одобряют его. Они снисходительны. Но Эмиль знает, что рядом с прекраснодушной романтикой соседствует суровая правда жизни. В сущности, он всегда ее ощущал, может быть, уже с той поры, когда умер отец, с тех пор, как близких ему людей ни на минуту не покидали заботы.

Последняя прогулка. Конец сентября, но солнце еще нещадно печет. Молча возвращаются друзья из прощального похода. Под ногами взлетает облако пыли. Каникулы окончены, и Эмилю пора возвращаться домой.

В начале октября Эмиль снова в Париже. Занятия в лицее уже начались, но он лежит больной. Диагноз — тиф. Два месяца длится болезнь, два месяца Эмиль не посещает Сен-Луи.

В конце января Золя начинает подумывать об экзаменах. Остается всего шесть месяцев до окончания лицея. Может быть, следует избрать другой путь и уже сейчас поступить на службу? Что в конце концов даст ему лицей, диплом? Станет ли он умнее оттого, что кто-то выдаст ему свидетельство о бакалаврском звании? Не губит ли он в себе истинные склонности, а они у него есть, он это чувствует. Не сворачивает ли он на проторенную дорожку, дорожку посредственностей и неудачников? Эмиль умеет посмотреть на себя со стороны, умеет независимо и очень логично думать. Он абсолютно трезво смотрит на свое будущее и знает, что осуществление мечты о литературном поприще зависит не от лицея, не от диплома бакалавра, а от таланта, от преданности искусству. За такими размышлениями застаем мы его 23 декабря. И как всегда, Эмилю хочется запечатлеть ход своих мыслей на бумаге, поделиться своими размышлениями с другими. Эмиль берет перо и одним духом, без помарок пишет Байлю письмо, может быть, самое интересное, самое характерное и самое важное из всех юношеских писем. Через несколько дней Батистен Байль читал признания друга:

«…В последнем письме я сообщал тебе о моем намерении поступить в скором времени на административную службу; это решение явилось результатом отчаяния, глупости. Мое будущее было бы разбито, я был бы обречен гнить на соломенном стуле, тупеть, оставаясь на колее проторенной дороги. Я видел, как в тумане, эти печальные последствия и инстинктивно дрожал, как если бы кто-то погрузил меня в холодную воду. К счастью, я удержался на краю бездны. Мои глаза открылись, и я в ужасе отпрянул, измерив глубину пропасти и увидев на ее дне грязь и скалы, которые меня ожидали бы при падении. Прочь эту жизнь в конторе! Прочь этот сточный желоб! Я пишу это, оглядываясь по сторонам, ожидая совета по поводу захватившего меня кризиса. Одно только эхо отвечает мне. Оно смеется, повторяя мои слова и вопросы, и оставляет их без ответа.

Я сжимаю руками голову и размышляю, очень серьезно размышляю. «Жизнь — это борьба, — говорю я себе, — принимай же борьбу и не отступай перед усталостью и врагами»…

Без дипломов никого не поощряют. Дипломы — это двери во все профессии. Только дипломы помогают продвигаться в жизни. Если вы, по глупости, владеете этим грозным оружием, вы умница. Если вы талантливы, но факультет не дал вам свидетельства о вашем образовании, вы считаетесь глупцом…

Я буду работать (не смейся, я хочу работать), и я возьму только одного репетитора, который будет править мои письменные работы. Ты видишь, в каком я положении, и должен написать мне несколько слов о том, что нужно делать».

Проходит еще полгода. Золя несколько активизировал свои занятия в лицее, но год безделья, весело проведенные каникулы, двухмесячная болезнь делают почти невозможным наверстать упущенное. И вот уже август, и вот уже наступил день сдачи экзаменов на степень бакалавра. Одним погожим августовским утром Золя пришел в Сорбонну, эту республику студентов, храм французской науки. Многие месяцы приучал он себя к мысли о том, что на экзаменах можно провалиться. С безразличием, заменившим спокойствие, он направляется в аудиторию, где собрались кандидаты в бакалавры. Эмиль очень старался, но, вернувшись домой и тщательно проанализировав свою работу, пришел к выводу, что ничего хорошего ему ждать не приходится. Наутро… Но предоставим здесь слово Полю Алексису, который весьма ярко и не без участия самого Золя описал последующие события:

«На другой день утром, проснувшись, он оказался во власти малодушия. Почему бы не остаться сейчас в теплой постели и не отказаться от бесполезного риска? Он решается, однако, подняться и отправиться на всякий случай в Сорбонну, чтобы посмотреть список кандидатов, допущенных к следующим экзаменам. К своему удивлению, Эмиль видит себя вторым в списке. Ему остается теперь выдержать только устный экзамен, сущий пустяк. Приходит его очередь. Сначала раздел наук: превосходно! Физика, химия, естественная история: отлично! Чистая математика, алгебра и тригонометрия: хорошо! Белые шары на белых шарах. Успех на экзаменах уже не вызывает сомнения…

Золя подмигивает товарищу, тот поднимается, покидает экзаменационный зал и бежит объявить о триумфе Эмиля его матери. Наконец он оказывается перед последним профессором, на обязанности которого лежит опрос по живым языкам и литературе.

— Посмотрим! Сначала немного истории, — говорит экзаменатор. — Не назовете ли вы мне, сударь, дату смерти Карла Великого?

Золя заметно смущается, колеблется и, наконец, лепечет дату. Он ошибся только на семь веков. Он умерщвляет Карла Великого при правлении Франциска I.

— Перейдем к литературе, — говорит сухо профессор, и он просит Золя дать пояснения к сказкам Лафонтена.

Профессор и Золя в этот момент, без сомнения, думают о чем-то разном, потому что у первого все более раздраженно расширяются глаза, в то время как другой объясняет Лафонтена очень романтически, так, как он его чувствует.

— Перейдем к немецкому, — говорит профессор еще более сухо.

Здесь кандидат проявляет свое полное невежество в живых языках. Он не может даже читать по-немецки. Профессор пожимает плечами:

— Этого достаточно, сударь».

Эмиль видит в каком-то тумане, как за столом тихо совещаются профессора. До него долетают отрывки фраз… Большинство экзаменаторов просят неумолимого профессора быть снисходительным, но тот наотрез отказывается и ставит «ноль».

Глава четвертая

После неудачной попытки стать бакалавром Золя отправился в Экс. На этот раз каникулы были не столь уже веселыми. Мучила и пугала неизвестность. Золя бродил по холмам и равнинам Прованса, обсуждал с друзьями свои творческие планы, упорно работал над поэмой «Родольфо», но мысль о будущем неотступно преследовала его. Не попытать ли еще раз счастья? И в ноябре месяце 1859 года Золя вновь появляется за экзаменационным столом, на этот раз в Марселе. Марсельские экзаменаторы оказались еще более строгими и придирчивыми, чем профессора Парижа. Полный провал! Приходится окончательно распрощаться с мыслью о бакалаврском дипломе.

Через восемь дней после возвращения в Париж (3 декабря) Золя жалуется в письме к Байлю на меланхолию, в которой он пребывает: «Мне двадцать лет, а я не имею никакой профессии… Я хожу по зыбкому песку, и, кто знает, не погружусь ли я в него совсем?..»

Без диплома, без какой-либо профессии, без чьей-либо поддержки живет Золя в Париже, в этом великом городе, очень красивом, но холодном и равнодушном к таким юношам, как он. Над всем господствует самодовольный буржуа. Повсюду действуют звериные законы «человек человеку — волк», «каждый за себя». Еще Бальзак рассказал о судьбе молодого человека, который пытается из безвестности и нужды выбиться в люди. Такой юноша или погибает в беспощадной борьбе за существование, или добивается власти, богатства, но какой ценой! Устоит ли в этой борьбе Золя, останется ли он верен своим идеалам?

Конец 1860 года, весь 1861 год и начало 1862 года Золя находится в тисках самой суровой нужды. «Без места, без денег, ничего не делая, Золя оказался перед самым неопределенным будущим. Жизнь в нищете, поиски денег взаймы, которые всегда вызывали краску стыда, долги… Он живет где попало, снимает чердачные помещения, обставленные старой, заброшенной мебелью, которую надо оплачивать отдельно» (Поль Алексис).

В апреле 1860 года Золя переезжает на улицу Сен-Виктор, в дешевенькую комнатку на шестом, а позднее седьмом этаже. Немного ранее уже известный нам Лабо, адвокат Лабо, друг отца, помогает Золя найти работу. В парижских доках есть место служащего. «Ты знаешь, как люблю я свободу, и потому поймешь, какие нужны усилия, чтобы на это решиться» ( Золя — Сезанну).Но он решается, он вынужден решиться. Механический, отупляющий труд, бесконечная переписка каких-то канцелярских бумаг, самая мизерная оплата — шестьдесят франков в месяц, никакой надежды на прибавку — вот что такое работа в доках.