Зона

Правительство, изолирующее людей внутри страны, само подвергается изоляции со стороны развитых государств. Запад настроен теперь решительно. СССР не может без Запада. Террор вроде сталинского теперь восстановит весь мир. Свертывание отношений, отказ в технологии, гонка вооружений, в которой Запад уже не даст себя обойти. Такая ситуация партократии не по зубам. Свободомыслие по стенке безнаказанно не размажешь. Приходится считаться с мировым общественным мнением. Чтобы завоевать мир, надо завоевать его доверие. Как уменьшить опасность извне, не подвергая риску свою безопасность внутри страны. Партократия действует осторожно и подло. До сих пор она страшилась собственного народа, теперь прибавился страх неминуемой изоляции извне. Как без потерь удержаться у власти? Никак, только испытанным средством — обманом. Гайки закручены, партократия беспощадна, как и прежде, но методы изменились. Зачем убивать, если можно гноить заживо в лагерях? Меньше шума. Отказников накопилось? Почему бы и не отпустить кое-кого? Травили потихонечку пар — кто сказал, что нет свободы эмиграции? Диссиденты? Это сумасшедшие или преступники. Не верите? Черт с вами, так и быть, одного-другого отпустим, обменяем на шпиона, на Корвалана. Разве это не гуманизм? В лагерях плохо? Ну, братцы, на то она и тюрьма. И все же каждая информация из неволи — шило в задницу. КГБ глушит ее избирательно: неугомонных зеков прячет подальше в ПКТ, другим старается не давать лишнего повода для жалоб.

Разумеется, все это показуха, режим был и остается бесчеловечным, жестоким, партократия не остановится ни перед какими жертвами, ни перед какой кровью, она всегда готова на самую крутую расправу, но время не то. Партократия вынуждена маневрировать. Не меняя сущности режима, и для того, чтобы сохранить его, вынуждена идти на уступки мировому общественному мнению огульный террор был бы слишком разоблачителен, он не вписывается в хитрую тактику показушного маневрирования, не отвечает инстинкту самосохранения партократии у власти. Другое время, другие лозунги. «Учиться демократии!» бесчеловечный режим стремится придать себе человечье лицо. Монстр хочет походить на человека. Человеком ему, конечно, не быть, но пока он притворяется, людям дышать стало все-таки легче. На этом фоне становится понятным заигрывание лагерной администрации и кураторов из КГБ. Оперов тоже заставляют «учиться демократии». Отсюда и «либерализм» Рахимова. Лишь бы зек чего не написал, лишь это не стало достоянием гласности. Это для них главное. А если что и станет известным на воле, то чтоб не выглядели они такими уж монстрами, чтоб проще отболтаться. Они не могли делать со мной всего, что хотели бы. Конечно, они хотели бы разом покончить и со мной, и со всеми политзеками. Власть всех нас без исключения рассматривает как врагов.

Публичное это клеймо слишком отдает невинными жертвами, после хрущевских разоблачений понятие о врагах народа очень изменилось, употребляют его пореже, но исподтишка по-прежнему протаскивается для всех несогласных все то же — «враги народа». И мы знаем, что это такое и что за этим может последовать. Карательная система не изменилась: террор был и может быть. Уничтожали и сейчас могут уничтожить. Хотят и могут, со всеми нашими потрохами мы в их руках, а в лагерях и подавно. И никто не шевельнется в родной стране, всех парализует страх. Чего там! Жертву же и осудят и задолдонят послушно: враг народа, враг народа. Даже близкие не смогут промолчать и в лучшем случае тоже скажут: дурак. По части истребления все может эта власть, все мы беззащитны перед ней.

Внутри страны, но не вне. И вот то, что вне страны, встало теперь в нашу защиту. Только эта наружная сила спасает нас. Коммунисты не считаются со своим народом, но с чужими, пока что считаются, пока что они не сильнее цивилизованных стран, пока что они зависят от них — только это их сдерживает и ничего больше. Под их игом каждый человек как был, так и остается в безраздельной их власти, но в мире пока еще такой власти у них нет, поэтому то, что они хотят внутри, они не могут с учетом изменившейся международной обстановки. Могут и не могут — разве это единственный парадокс в практике ком. правления? Все оно насквозь и изначально парадоксально до абсурда, уже по самой своей сути: больше всех обещали и ничего, кроме горя, не дали, провозгласили власть народа и повернули ее против народа, самая демократическая партия на поверку оказалась самой деспотической и обманной.

Да, время не то. Как ни тяжело сидеть, я все же чувствовал, что кто-то меня защищает. Конечно, не Рахимов, не КГБ, а некие более влиятельные силы, которых они сами страшатся.

Вольняк Пылинов

К фигурам моих бригадиров Налимова и Лыскова, «кума» Рахимова и его «наседки» Карпова да и ко всему, что представляла наша строительная бригада, обязательно надо добавить примечательную фигуру единственного нашего вольняка, прораба Валерия Александровича Пылинова. Без подробного рассказа о нем картина была бы неполной. По сей день есть у меня его адрес и домашний телефон. Никогда никому из нас не нагрубил. Не гонял. Таскал чай, прочий грев, помогал как мог. Пусть не безвозмездно, но все же с риском и всегдашней готовностью как-то помочь. Друг народа. Но не только наш, т. е. народа, друг. Может быть не так явно для нас, но без сомнения он был другом и для ментов и с ними, пожалуй, дружил даже крепче, чем с нами, хотя, повторяю, внешне это было незаметно, и разобраться в этом можно было не сразу. Ну как, в самом деле, совместить: человек, столько делавший для нас, вопреки ментам, и вдруг, оказывается, он с ними заодно, он служит им? Вроде бы одно исключает другое. Представьте, вовсе не исключает. Один из парадоксов нашей жизни.

Замысловатая фигура эта столь же производна и типична для нашего государственного режима, как и крайности: мент и зек, каратель и жертва, произвол и беззащитность. Без всякой натяжки Валерия Александровича Пылинова я ставлю в один ряд с нашими либералами, друзьями народа, из коих хорошо известны и любимы некоторые академики, поэты, писатели, композиторы, артисты, например, Капица, Лихачев, Евтушенко, Вознесенский, тот же Шостакович и еще с ними столь же великие и добросовестные. Скромный инженеришко, вольняк В.А. Пылинов, тот же тип. Разумеется, не по уму, не по славе или таланту, а по гражданской позиции.

В большом и малом суть нашего либерала одна: болеть за народ, помогая власти калечить народ и обращая то и другое всегда к собственной выгоде. Всегда за народ и никогда против власти, какой бы антинародной она не была. Дозировка человеколюбия по ситуации: разная в разное время и всегда в пределах, отмеренных партией, членами которой почти все они являются. Мы за народ, но не в ущерб себе. И когда этот гуманизм нашей интеллигенции оборачивается господством тирании и ущербом для народа, она стенает и плачет, но всегда на стороне тирании, лишь бы себе не в ущерб. Своя шкура ближе к телу. Собственный интерес дороже общественного. Это еще куда б ни шло, но дело в том, что место у распределительной кормушки, право жить и творить надо отрабатывать. Пусть не за совесть, совесть, положим, за народ, но за страх наша интеллигенция голосует, если не словом, то молча, если не прямо, то косвенно, голосует вместе с неправедной властью. Что бы ни творила партия — да здравствует партия. В печати ли, на экране ли телевизора, в президиуме народ видит их вместе — душелюбов и душегубов, это двуличное единство пострашнее душегубов в отдельности, те уже смотрятся душелюбами, интеллигенция им поддакивает — где зло, где добро? где правда, где кривда? где закон, где беззаконие? Слова хорошие, дела жуткие — кто ж тогда их творит? Кто виноват, что делать, как жить? — поди, разбери. Народ в растерянности и отчаянье — откуда зло-то кромешное? В характере власти, в партии, в вождях? Но ведь любимые писатели и артисты, телекомментаторы-острословы уживаются с ними, распинаются перед ними — значит, власть неплоха? Там, наверху все хорошие, почему живем тогда плохо, верить кому? Потом оказывается, что наверху были люди не такие уж хорошие, — надо же на кого-то «ошибки» списать — хорошие те, кто сейчас, и опять все по-прежнему. Партократия у власти, аплодирующая интеллигенция у кормушки, народ пропадает. Не знаю как с совестью у преуспевающей интеллигенции в тоталитарном режиме, но объективно она продает свой народ. Душелюбы у нас не брезгливы, и эта не брезгливость хорошо видна на примере нашего вольняка Валерия Александровича Пылинова.

Как и полагается другу народа, он был с нами на равных. Открывал душу, говорил, как себя чувствует, в чем нуждается, как идут дела на работе, в семье. Между нами было больше чем доверие, был сговор — никому ни слова о наших с ним маклях, чтоб менты не узнали. Позволял называть себя Валерой, Налимов его так и звал, я, правда, не позволял себе этой фривольности, не забывая, что он все же начальник. Не забывал никогда я и о том, что друг наш Валера член партии, что на зоне он не впервой, пару лет назад он работал тут, когда ее строили зеки строгого режима, «строгачи». И если лагерное начальство вновь с ним сотрудничает, то, значит, вполне доверяет. А как расценить тот факт, что ему сходило такое, за что других вольняков гонят в шею? Провокацией Карпова опера установили связь Пылинова с зеками: передача писем, чая, сообщение с вольными адресатами и что же? Валера появляется у нас, как ни в чем не бывало, снова с чаем и никто его не обыскивает, не гонит, не сообщают по месту работы и даже не штрафуют. На соседней промке, где катают цветную проволоку, мастер-зек за удо продал свою связь с вольняком-механиком, который имел дело только с ним, почему и стало ясно, кто продал, так того механика на следующий день вышвырнули, а наш Валера чего только не таскал два года, сколько я его видел, одного только чая, наверное, тонну, Лысков через него ползоны снабжал, опера прекрасно об этом знали, и ни разу он не был наказан. За просто так такие вещи не позволяются и, если было позволено, значит, не только Лысков, но и добрый наш Валерий Александрович делали кое-что и для лагерного начальства, а может быть и для кураторов.

Какой Пылинову интерес? Жалость к узникам? Как подлинный друг народа, он не скрывал сочувствия, что не мешало ему на зековские деньги строить себе «модерновую» дачу. В обороте с Лысковым, врожденным махинатором, стремившимся одновременно нажиться и угодить влиятельным зекам, через Пылинова проходили крупные деньги. За плиту чая по 1 рубль 60 Валера получал пятерку, враз мог пронести пять плит — сколько навару? 3,40 умножим на пять, получается 17 рублей за визит. Приходил он не каждый день, но думаю сотню в месяц имел по самой скромной прикидке. Да переводы, которые приходили зекам на его адрес, — по таксе половина ему. И это, не считая всяких поделок, которые здесь он брал за бесценок, за чай, а на воле те же фасонные сетки, перстни, ножи стоят не меньше десятки. Для оборотистых вольняков и ментов зона золотое дно, даже на нашей показательной, где опера не давали проходу, на других, как послушаешь, крутят дела чуть не в открытую все, включая хозяина, о взятках за лишнюю передачу, за свиданку, за хорошее отношение и говорить нечего, само собой. У нас же хоть все это делалось, но побаивались — смотришь, нет какого-то вольняка или контролера, исчез — куда? Потом узнаем, что попался и выгнали, одного контролера Алика вообще, говорят, засадили. А вот Валерий Александрович не боялся, ему сходило с рук. И Лысков не был в накладе, сам жил и отправлял через Пылинова деньги маме. Так что их интерес понятен, но а что ж опера? Почему «не замечали»? С Лысковым просто — свой человек, пусть кормится, через него шла информация у кого из зеков водятся деньги, кто что заказывает, куда идет. А чем был полезен Пылинов? Не знаю. В случае со мной еще можно объяснить. По моей просьбе он вначале бывал у тетки, что-то передавал от меня, что-то от нее. Не скрыл от меня, что в связи с письмом Карпова был разговор с Рахимовым, и он все рассказал про наши с ним отношения, страшного там ничего не было, потому и обошлось. Только к родне моей он перестал ходить, да и я серьезных поручений ему никогда не давал, находил другие дороги надежней. Но чай он изредка мне приносил и когда убрали меня со стройки, у нас с ним сохранились отношения. Я подозревал, что на этой дороге меня проверяют: что заказываю, что отправляю. Но с уходом из бригады я ею пользовался редко и по пустякам, не думаю, чтобы только из-за меня менты благоволили к Пылинову. Что еще? Знаю одно — он грел Лыскова и коммерческие связи по этой дороге были у ментов как на ладони. Очевидно, это для них было важно.

Основная работа Валерия Александровича была в отделе капстроительства на их заводе. Он числился там, кажется, старшим инженером, у нас — прорабом. Вначале ему не доплачивали за совместительство, потом вроде бы десятку надбавили. Все жаловался — денег не хватает. Жена у него строгая, похоже, подлинное его призвание было быть мужем своей жены. Он не пил совсем из-за язвы. Дочь где-то в первых классах, оба с женой работают, казалось бы, денежки должны бы водиться. Но приходил Валерий Александрович и печально перечислял: дача, гарнитур, ремонт. Кроме нас он еще подхалтуривал на строительстве частных гаражей — рассказывал подробно и с увлечением. И весь доход забирала жена, и все мало все требовала, требовала: дача, гарнитур и т. п. Вот и суди, кто из них больше подлец: он, старавшийся урвать, где только можно, и с зеков, и с ментов, или его жена. Оба, пожалуй. Но называю его подлецом без всякого зла, это он по жизни такой, так его завертело, сам же по себе подлецом он не был. Его сделала таким бесхарактерность.

Бывают люди, не он один, не знают, зачем живут, зачем они нужны сами по себе, в чем смысл их существования. Да прибавьте мягкость натуры. Вот тебе и пластилин, лепи из него, что хочешь. Такие люди как бы тяготятся собой, им надо обязательно кому-то служить, и эта служба определяет весь их жизненный смысл. Для Валерия Александровича смыслом была семья, жена, она задавала ему задачи и цели, а он их выполнял. И главное были деньги. Да он хороший, безвредный человек, но жена с него требует деньги, и он доставал их, как мог, ничем не брезгуя, отбросив всякие принципы — в таких делах принципы только мешают. Партийный билет лежал бумажкой в кармане, совесть спокойна, взгляд ясен и чист — он никому не делал плохого, мы на него смотрели как на благодетеля, а менты без всякого сопротивления с его стороны использовали его как источник информации о нас же и против нас. Так то ж менты, а не он — узнаете расхожий аргумент отечественных душелюбов? А то, что их используют как орудие неправедной власти с их же согласия, то, что привилегии и льготы отпущены им не за хорошие глазки, а за службу, за реальную помощь властям — это как называется? Вольняк чайком попоит и поговорит по душам, на зоне это дорого, мало кто из начальства может поговорить по-человечески. Хорошо пообщаться с хорошим человеком, он и посочувствует и поможет, а потом он попьет чайку и поговорит по душам в штабе, с ментами. И там он хорош. А потом начинается гниль вроде карповской, и менты уже контролируют твои нелегальные связи. И если ты слишком доверился хорошему человеку, тебе будет плохо. Накажут менты, не он, он тебе опять посочувствует и чай в изолятор могут передать от него, но сидеть ты будешь тоже благодаря этому человеку. Не так ли ведет себя и наша добрая интеллигенция? Меня, например, посадил КГБ, а кто давал экспертный отзыв на сочинения, за которые посадили? На рассказ «Встречи» я знаю — Гальперин, кандидат филологии. Отзыв блистал эрудицией, человек он должно быть начитанный и даже не отказал мне в литературном умении, он меня не обидел, но все же рассказ квалифицировал как порнографический. И знал ведь для кого пишет и что за этим последует — зачем он это сделал? Не мог или не хотел защитить, так мог ведь отказаться, как отказался бы каждый порядочный человек. В том-то и дело, что быть порядочным в наших условиях неудобно. Преуспевающая наша интеллигенция сплошь не порядочна. Это только внешне да время от времени они хороши и смелы, и порядочны. А исподтишка пишут рецензии для КГБ, на основе которых сажают. Исподлились. Может только Гальперин такой? А Александр Зиновьев, диссидентствующий, ум и талант которого, завоевали наши сердца, не признавал ли он, что, будучи знаменитым профессором, тоже пописывал для КГБ экспертные отзывы и тоже, значит, по ним сажали. Он-то признался, спасибо ему. Он порвал с режимом, уехал, написал великолепные книги. А сколько еще сидит тихушников и пишут и пишут! Кто давал экспертный отзыв на мои «173 свидетельства национального позора»? Тоже, поди, коллега-ученый. Что он не понимал, что все это правда? Еще как, не хуже меня понимал, немало я с ними работал-общался, студентом восторгался смелыми лекциями, в институтах — смелой критикой, в частных беседах и не такое услышишь, а вот поручило КГБ и делают как надо, пишет на белое — черное и, не особо смущаясь, ставят подпись. Страх сильнее совести, партийная дисциплина выше морали, двуличие — вот суть отечественного либерализма. Но это не просто двуличие, это предательское двуличие — его надо особенно остерегаться. А чем лучше кумиры-мыслители и поэты? Они, должно быть, не пишут подлых рецензий, но ведь уже членство в кровавой партии, уже само их молчанье и не вмешательство в судьбы свободомыслящих, в преследования за убеждения означает, как говорится, знак согласия с тотальным произволом. Между собой они сетуют и критикуют, но ведь надо же что-то и делать. Если не они, то кто же? И уж сам бог велит отойти от мерзости, если не бороться, то хоть не поддерживать, не участвовать — где их мужество, где рекламируемое гражданство?