Чтение онлайн

ЖАНРЫ

1612. Рождение Великой России
Шрифт:

Перед воротами города бояре поднесли воеводе хлеб-соль. Вступив в Москву, войско отрядами расходилось по улицам, где всех определяли на постой в дома москвичей. Освободили много домов для иностранцев. Жители столицы были к ним радушны. Пока воины размещались и угощались, Скопин-Шуйский с Делагарди, его офицерами и своими воеводами проехал сквозь толпы встречающих на Красную площадь. Князь всей душой рвался домой, к молодой жене и матери, но понимал, насколько церемония встречи победителей важна для народа и государства.

Перед воротами Кремля победителей встречали архиереи, а в Успенском соборе праздничную службу отслужил патриарх Гермоген. В Грановитой палате царь в присутствии архиереев и бояр целовал князя, обнимал его и со слезами благодарил за спасение трона. Контраст между юным богатырём,

весь облик которого олицетворял силу добродетели, и порочным старым карликом с жиденькой бородкой был разителен. Делагарди присутствовал при этом. Шведского героя, вопреки обычаю, даже не заставили сдать шпагу при входе во дворец. Один за другим бояре величали освободителя земли, которую воцарение Василия Шуйского ввергло в хаос.

Казалось, над головой князя уже сияет царский венец. Иначе и не могло быть. Только в Скопине-Шуйском все видели объединителя страны и защитника от нашествия иноплеменных. Храбрый воин Прокопий Ляпунов писал Михаилу Васильевичу еще в Александрову слободу, поздравляя полководца и обличая Василия Шуйского, который «сел на Московское государство силой, а ныне его ради кровь проливается многая, потому что он человек глупый и нечестивый, пьяница и блудник, неистов и царствования недостоин».

Так думали многие, но не сам Михаил Васильевич. Князь порвал грамоту вождя рязанского дворянства. Полководец был всей душой верен государю, которому целовал крест. Поначалу в гневе он велел схватить рязанских посланцев. Но природная доброта победила: князь этих славных воинов отпустил. Он не мог выдать на расправу Василию Шуйскому людей, заблуждавшихся на его счёт, но искренне желавших блага Отечеству.

После вступления в Москву, как только прошла неделя пиршеств, царь вызвал Скопина во дворец и сурово укорил за милосердие. Василия Шуйского не волновало, что и князь, и дворяне, которых он отпустил, были людьми чести. Царь поверил бы Михаилу Васильевичу, если бы тот предал посланцев Ляпунова на казнь. Доказать боярскому царю, что он «свой», князь мог, только запятнав себя кровью.

Напрасно Михаил Васильевич уверял коронованного родича, что вовсе не хочет занять его трон. Чем больше говорил искренних слов князь, тем меньше верил ему царь. Василий Шуйский когда-то горячо уверял в своей верности Бориса Годунова и Лжедмитрия. И обоих обманул. Ему в голову не могло прийти, что князь поступит иначе.

Вместе с царем Василием за возвышением Скопина-Шуйского ревниво следили бояре. В особенности его славы боялись родственники царя, члены рода Шуйских. «Видя, что он мудрый и многознающий, разумный, и сильный, храбрый и мужественный, сияющий в чести и славе, всеми почитаемый», они решили, что единственный выход — его убить. Народная молва разнесла по стране их тайную ненависть к полководцу и оставила потомкам память о злодействе, совершившемся в Москве 23 апреля 1610 г.

Нельзя верить, что князь не понимал опасности, которая ему грозит, если её видел весь народ и западные наёмники. Их командиров царь и бояре особенно ласкали, давали в их честь пиры, дарили лошадей, золотую и серебряную посуду, драгоценные ожерелья. Но Делагарди был обеспокоен. Он настойчиво советовал Скопину-Шуйскому как можно скорее вывести армию в поле и покинуть столицу. Михаил Васильевич эти опасения понимал, но считал главным — дать отдых армии. Пусть сойдёт снег и просохнет земля, говорил он, тогда мы с новыми силами двинемся в поход против польского короля.

Незачем было изнурять армию, если слух о её мощи и так помогал одерживать победы. Воины Скопина отдыхали, а польский воевода Можайска уже сам приехал в Москву и сдал городские ключи. Среди противников твердо укоренилось убеждение, что Скопин-Шуйский всё равно победит. Мудрейшие из них признавали, что воевода одерживает верх не одной военной силой, но силой мысли. Её было довольно для спасения России, но недостало, чтобы спасти самого себя.

Скопин-Шуйский мог одним мановением руки взять власть. По сравнению с царём Василием князь имел больше прав на престол, ведь он был старшим представителем древнего рода. У молодого богатыря не было противников, кроме сластолюбивого старца на троне и кучки бездарных интриганов вокруг него. Ни один воин в Москве не заступился бы за царя, прикажи Михаил Васильевич

ссадить того с трона и отвести в монастырь.

Препятствием для Скопина служила добродетель. Он воевал не за власть, а против усобицы в стране. Именно в том, чтобы отказаться от власти, имея в своём распоряжении воинство, состоял подвиг князя Бориса — первого святого в нашей стране. Канонизированный в начале XI в. вместе с братом Глебом, страстотерпец Борис предпочёл мученическую смерть, отказавшись, несмотря на просьбы воинов, отобрать престол у захватившего его брата Святополка.

Борис защитил страну от печенегов, славная дружина отца была с ним, но поднять руку на брата было выше его сил. Но ведь Борис не приносил присягу Святополку, а столь же чистый помыслами князь Михаил целовал крест на верность Василию Шуйскому. Современники, все, как один, сочувствовавшие Скопину-Шуйскому, понимали это различие. В их глазах прообразом князя был молодой и прекрасный воин и певец Давид, верно служивший злому царю Саулу. Именно за победы над врагами, именно за спасение от них царства возненавидел Давида бесноватый Саул!

Известное по Первой книге Царств покушение Саула на жизнь Давида было детской игрой по сравнению с коварством бояр, не желавших делиться властью над разоренной и попираемой неприятелями страной. Царь Василий и его родичи «многой лестью» ласкали Михаила Васильевича. Но князь проводил время дома, с женой и матерью. Он не терпел крепких напитков, не любил пировать. К тому же помнил, что Саул предательски бросил в Давида копьё именно на пиру.

Царские родичи придумали, как заманить князя на пир. Скопина просили стать крестным отцом новорожденного Алексея, сына князя Ивана Михайловича Воротынского. Мать и жена призывали Михаила Васильевича не ходить на пир. Друзья торопили выступить из Москвы. Но полководец не мог отказаться от участия в крестинах.

Народные сказания и песни описали убийство человека, на которого возлагала надежды Россия. Все знали, что ненависть бояр к воеводе была следствием его заслуг. Народ описал это в виде традиционных хвастливых речей на пиру. Одни бояре превозносили своё богатство, другие — силу. Воевода же сказал:

А вы глупый народ, неразумные, А вы всё похваляетесь безделицей! Я Скопин Михайло Васильевич, Могу, князь, похвалить себя, Что очистил царство Московское, Великое государство Российское. За это мне славу поют до веку От старого до малого!

В жизни князь не любил хвастаться. В песне его речь была нужна, чтобы показать, что именно в нём боярам «за беду стало», почему они немедля «поддёрнули зелья лютого, подсыпали в стакан в мёды сладкие». Но подсыпать яду в чашу с хмельным мёдом было мало. Злодеям надо было заставить князя его выпить.

Князь, говорят в один голос сказания и песни, понимал, что его могут отравить. Он брал еду только с общего блюда и на пиру почти не пил. Боярин вообще не любил алкоголь:

А и не пил он зелена вина, Только одно пиво пил и сладкий мёд, —

пели о Скопине в народе. За столом с боярами князь был особенно осторожен. Даже пиво и мёд он пил только налитый из общего сосуда. Злодеям нужен был человек, из рук которого Михаил Васильевич согласится принять приватный кубок.

Им стала кума Скопина, крестная мать княжича Воротынского, в честь которого шёл пир. Народные песни описывают её роль особенно ярко. Боярыня Екатерина Григорьевна была дочерью главного опричника, кровавого палача Малюты Скуратова. Имя Малюта и убийца стали в глазах народа синонимами, матери пугали им детей. Детство её прошло у трона Ивана Грозного во время опричной резни. Юность боярыня провела возле Бориса Годунова, замужем за которым была ее сестра Мария. При полном интриг дворе Василия Шуйского она чувствовала себя как рыба в воде. Муж её Дмитрий Шуйский был бездарным политиком и полководцем. Но он был родным братом старого царя, у которого не было детей.

Поделиться с друзьями: