1919

– Какая жалость, – сказала Эвелин. – Надеюсь, что завтра ему будет лучше.

– Доктор обещает. Все же это очень неприятно.

Эвелин все еще медлила. Она не знала, что сказать.

Вдруг она обратила внимание на брошку мисс Уильямс, украшенную золотой звездочкой. [218] Эвелин решила завоевать ее симпатию.

– Ах, мисс Уильямс, – сказала она, – я не знала, что вы потеряли близкого человека.

Лицо мисс Уильямс стало еще более холодным и непроницаемым. Казалось, она с трудом подыскивала слова.

218

Золотая звездочка – во время первой мировой войны американские женщины, у которых на фронте погиб кто-то из близких, могли носить золотую звездочку и вступать в женское патриотическое общество «Золотая звезда».

– Э-э… мой брат служил во флоте, – сказала она и, усевшись за свой стол, очень быстро защелкала на машинке.

Эвелин секунду стояла неподвижно, следя за пальцами мисс Уильямс, летавшими по клавиатуре. Потом она неуверенно сказала:

– Ах, какая жалость! – Повернулась и вышла.

К тому времени, когда приехала Элинор с полными чемоданами старинных итальянских тканей, Джи Даблъю уже поправился и встал. Эвелин казалось, что в тоне Элинор появились какие-то холодные и язвительные нотки, которых раньше не было. Когда Эвелин приходила в «Крийон» пить чай, мисс Уильямс еле разговаривала с ней и в то же время всячески старалась угодить Элинор. Даже Мортон, камердинер, тоже как будто бы относился к ним по-разному. Изредка Джи Даблъю исподтишка жал ей руку, но они ни разу больше не оставались одни. Эвелин уже стала подумывать о возвращении в Америку, но ей становилось жутко при мысли, что придется вернуться в Санта-Фе или вообще сызнова начать жить так, как она жила прежде. Она ежедневно писала Джи Даблъю длинные, бессвязные записки, в которых жаловалась на свою несчастную жизнь, но он при встречах никогда не упоминал о них. Когда она его однажды спросила, почему он никогда не напишет ей хотя бы несколько слов, он коротко ответил:

– Я никогда не пишу личных писем. – И переменил тему.

В конце апреля в Париж приехал Дон Стивенс. Он был в штатском, так как ушел со службы из Управления восстановительных работ. Он обратился к Эвелин с просьбой приютить его, так как у него не было ни гроша в кармане. Эвелин боялась консьержки и что скажут Элинор и Джи Даблъю, но она испытывала такое отчаяние и горечь, что ей в конце концов все было безразлично. Она сказала «хорошо», она пустит его к себе, но чтобы он никому не говорил, где остановился. Дон издевался над ее буржуазными воззрениями и говорил, что после революции вся эта ерунда не будет играть никакой роли и что первого мая рабочие впервые продемонстрируют свою силу. Он заставил ее читать «Юманите» и водил на Рю де Круассан, в тот ресторанчик, где был убит Жорес. [219]

219

Жорес Жан (1859–1914) – виднейший деятель французского и международного социалистического движения, историк, пламенный трибун, выступавший против милитаризма и войны. В 1904 г. основал «Юманите». За день до начала первой мировой войны был убит французским шовинистом Р. Вилленом.

Однажды в ее канцелярию явился высокий длиннолицый молодой человек в какой-то форме, похожей на военную; это был Фредди Серджент, только что поступивший на службу в Помощь Ближнему Востоку. Его отправляли в Константинополь, и это его страшно волновало. Эвелин очень обрадовалась ему, но, проведя в его обществе весь день, почувствовала, что все эти старые разговоры о театре, и декорациях, и рисунке, и колорите, и форме уже не имеют для нее никакой ценности. Фредди был в восторге от Парижа и детишек, пускающих кораблики на прудах Тюильрийского сада, и касок республиканских гвардейцев, салютовавших королю и королеве бельгийским, проезд которых они случайно видели на Рю де Риволи. Эвелин была в скверном настроении и приставала к нему, почему он не уклонился от военной службы. Он объяснил, что один приятель устроил его без его ведома в отдел военной маскировки, а политикой он вообще никогда не интересовался, и, прежде чем он успел что-нибудь предпринять, война уже кончилась и его демобилизовали. Они попробовали уговорить Элинор пообедать с ними, но у нее было какое-то таинственное свидание с Джи Даблъю и еще какими-то господами с Ке д'Орсе, и она не могла пойти. Эвелин пошла с Фредди в «Op'era Comique» [220] на «Pell'eas», [221] но все время нервничала и чуть не дала ему по физиономии, когда в последнем действии заметила, что он плачет. Потом они пошли в кафе «Неаполитен» пить замороженный оранжад, и она окончательно ошарашила Фредди заявлением, что Дебюсси – старая калоша, и он угрюмо повез ее домой в такси. В последнюю минуту она смягчилась и постаралась быть с ним любезной; она обещала в ближайшее воскресенье поехать с ним в Шартр.

220

Комическая опера (фр.)

221

«Пелеас» (фр.).

В воскресенье утром было еще темно, когда Фредди явился к ней. Они вышли и, сонные, выпили кофе у старухи, державшей киоск в подъезде дома, расположенного на другой стороне. У них оставался еще час до отхода поезда, и Фредди предложил пойти и разбудить Элинор. Ему ужасно хочется поехать в Шартр с ними обеими, сказал он; эта поездка напомнит им добрые старые времена, а то ему прямо жутко становится при мысли, как их всех раскидала жизнь. Они сели в такси и поехали на набережную де-ла-Турнель. Весь вопрос заключался в том, как попасть к Элинор: парадное заперто, консьержки в доме не было. Фредди звонил и звонил, и наконец к ним вышел разгневанный француз в халате, живший в нижнем этаже, и открыл парадное.

Они постучали в дверь Элинор. Фредди заорал:

– Элинор Стоддард, немедленно вставайте, вы поедете с нами в Шартр!

Через некоторое время в дверной щели показалось лицо Элинор, холодное, белое и замкнутое над оглушительно голубым неглиже.

– Элинор, у нас осталось полчаса до поезда. Мы едем в Шартр, такси стоит под парами у подъезда, и, если вы не поедете, мы вам этого не забудем до гробовой доски.

– Но я не одета… Сейчас еще так рано.

– Вы достаточно хороши и можете ехать как есть. – Фредди протискался в дверь и сгреб ее в свои объятия. – Элинор, вы должны поехать с нами… Завтра вечером я уезжаю на Ближний Восток.

Эвелин прошла за ними в гостиную. Проходя мимо полуоткрытой двери спальни, она заглянула внутрь и увидела Джи Даблъю. Он сидел выпрямившись в постели, на нем была пижама в ярко-голубую полоску. Его голубые глаза смотрели прямо сквозь нее. Что-то заставило Эвелин прикрыть дверь. Элинор заметила это.

– Спасибо, дружок, – сказала она прохладно, – у меня там ужасный беспорядок.

– Ну едемте же, Элинор… Неужели вы забыли добрые старые времена, точно жестокосердная Ханна? [222] – захныкал Фредди.

222

Ханна (в русской транскрипции Анна) – мать пророка Самуила; долгое время была бездетной, дала обет, в случае, если родит сына, посвятить его Богу. Когда же у нее в самом деле родился сын, она, дав ему имя Самуил («испрошенный у Бога»), оставила долгожданного первенца при святилище. (I Книга Царств, 1, 2, 24–28.)

– Дайте мне сообразить, – сказала Элинор, постукивая себя по подбородку белым указательным пальцем с заостренным ногтем. – Сейчас я вам скажу, что мы сделаем, друзья мои. Раз вы уже готовы, поезжайте добрым старым поездом, а я, как только оденусь, побегу в «Крийон» и спрошу Джи Даблъю, не отвезет ли он меня туда в авто. А потом мы все вместе вернемся. Идет?

– Чудесно, Элинор, ты прямо душка, – сказала Эвелин певучим голосом. – Замечательно… Я была уверена, что ты поедешь… Ну ладно, нам пора. Если разминемся, мы с Фредди будем ровно в двенадцать у собора. Сговорились?

Эвелин спустилась вниз как в тумане. Всю дорогу до Шартра Фредди горько упрекал ее за то, что она такая рассеянная и совсем разлюбила старых друзей. Когда они приехали в Шартр, пошел сильный дождь. Они провели в Шартре унылый день. Витражи, снятые безопасности ради на время войны, еще не были вставлены. Под проливным дождем огромные святые двенадцатого века выглядели мокрыми и скользкими. Фредди сказал, что ради одной черной мадонны в нише, окруженной свечами, стоило претерпеть все путевые неудобства, но Эвелин была иного мнения. Элинор и Джи Даблъю не приехали.

– Куда им в такой дождь! – сказал Фредди.

Почти с облегчением Эвелин заметила, что простудилась и что, как только она вернется домой, ей придется лечь в постель. Фредди довез ее до дому в такси, но она не позволила ему подняться наверх, так как боялась, что он там встретится с Доном.

Дон был дома и принял в ней большое участие – уложил ее в постель и напоил горячим лимонадом с коньяком. Карманы его были набиты деньгами, так как он только что продал несколько статей и отправлялся в Вену корреспондентом лондонской «Дейли геральд». Он собирался уехать сразу же после первого мая… «Если только тут ничего не произойдет», – сказал он многозначительно. Вечером он перебрался в гостиницу, поблагодарив ее за то, что она оказала ему товарищескую услугу и приютила, несмотря на то, что больше не любила. Когда он ушел, квартира показалась ей тусклой. Она уже готова была пожалеть, что не удержала его. Она лежала в постели, слабая и жалкая, и наконец заснула, чувствуя себя больной, испуганной и одинокой.

Утром первого мая, когда она еще лежала в кровати, к ней зашел Пол Джонсон. Он был в штатском и выглядел молодым, стройным, изящным, светловолосым, красивым. Он сказал, что Дон Стивенс до смерти напугал его, сегодня Бог знает что может произойти, всеобщая забастовка и тому подобное, он хочет побыть подле нее, если она не возражает.

– Я решил, что, пожалуй, лучше будет не надевать формы, и занял у одного парня штатский костюм, – сказал он.

– Я, вероятно, тоже забастую, – сказала Эвелин. – Мне до того опротивел Красный Крест, что прямо кричать хочется.