1986

Проехав метров сто, Юра обогнал мужика с мешком, в кирзовых сапогах и кепке, развернулся, остановился.

– Здравствуйте. Следователь прокуратуры Павлов. – Юра достал свою «корку». – Несколько вопросов.

– А… это… Что вообще… Насчет чего? – Мужик снял с плеча мешок, разодранный в нескольких местах, поставил на траву. В мешке звякнули бутылки. – Вроде ж собирать не запрещается… Или новый «указ» какой? Что, и бутылки теперь собирать нельзя?

– Собирай, сколько хочешь. Бутылки твои никого не волнуют. Здесь совсем другое…

Мужик смотрел на Юру, переступая с ноги на ногу. Он был невысокого роста, лет пятьдесят пять, с загорелым морщинистым лицом. Пиджак размера на два больше доходил ему почти до колена.

– Ты здесь часто ходишь вообще?

– Часто, в общем… Я тут работаю рядом – на регенератном. Уборщиком. Зарплата малая… Так что приходится… Сам я – не это… – Он щелкнул пальцем по шее. – Я за это уже пострадал – хватит, не хочу больше. Работал на «Строммашине», мастером… Сейчас – все, водки ни грамма в рот не беру. Только пива если в пивбаре. Пиво – люблю… Особенно после бани – я в баню хожу к заводу пятьсот одиннадцать… Выйдешь из парилки, оденешь трусы – и пива…

– А в какое время ты здесь бываешь?

– В разное. Бывает с утра, а то и поздно вечером… У меня ж посменная работа… Это сегодня – праздник, паска… Погода щас хорошая, сюда все ходят, если надо выпить… Это раньше, до «указа» – в садиках, в беседках… Щас нельзя – милиция, дружинники… А сюда дружинники не ходят – далеко…

– Ты здесь был в субботу вечером? В смысле, в прошлую субботу, двадцать шестого…

– Да, был…

– Как ты можешь помнить точно?

– То ж была рабочая суббота – потому что перед праздником… Нам – уборщикам – просраться дали. Все вылизывали… До одиннадцати ночи… Говорили, что Слюньков приехать может, только я не верил. Что ему за дело до регенератного? Это ж вам не «Строммашина» и не «Химволокно»…

– И потом ты сразу сюда? Бутылки собирать?

– Да. Но так, не особо хорошо… Штуки три всего… Может, все Малах уже собрал… Он вообще нигде не робит, инвалид… С утра – на свалку, а потом…

– Ты кого-нибудь здесь видел? В смысле – людей или машины?

– Не, такого ничего не помню. А скажи, начальник: что такой за интерес?

Юра молча смотрел на мужика.

– А ведь ты не только здесь пасешься. Я тебя у ремзавода видел – где Могила неизвестного солдата…

Мужик улыбнулся, показав кривые желтые зубы.

– Я по всему Рабочему лётаю…

– А не был ты случайно там же, возле ремзавода, двадцать девятого марта?

– Не, то давно, не помню…

– Ну, может, тоже что-то бросилось в глаза?

– Не, не помню…

5 мая, понедельник

Юра отошел от писсуара, на ходу застегивая джинсы, открыл кран умывальника, намылил руки обломком хозяйственного мыла. В туалет зашел Шимчук, заглянул в кабинку, покачал головой, кивая на забитый говном унитаз и болтающийся на ржавом бачке кусок лески.

– Если ты пасрау, зараза, дерни ручку унитаза!

Юра, не глянув на Шимчука, закрыл кран и вышел из туалета.

* * *

Свежие зеленые листья скребли по стеклу, сквозь них пробивалось солнце. Юра, сидя за столом, просматривал бумаги.

Дверь открылась, вошел Сергеич, остановился у своего стола.

– Павлов, Низовцов, подойдите!

Сергеич сел к столу, открыл футляр, вынул очки, пососал дужку, положил очки на стол.

– Что за район такой – одни неприятности… В общем, чепэ, директора школы на Рабочем задержали… За… ой, хлопцы, даже и говорить неудобно… В голове не укладывается… В общем, знаете, что он отмочил? Привел в кабинет ученицу восьмого класса и снял перед ней штаны… А мама этой девочки как раз пришла в школу – забыла ключи. Пришла в класс – ей сказали, что дочку как раз вызвали к директору. И она – туда: где ключи от хаты? Открывает дверь, а там… Она сразу – в опорный, написала заявление… Нашла еще двух свидетельниц – которые из коридора видели… Ну, и вы сами понимаете, зачем я вас позвал. Твое, Саша, расследование, я так понимаю, пока не дало результатов… – Низовцов кивнул. – Ну, а у тебя, Юра, вроде все ясно, подозреваемый сознался… Но все равно надо все проверить, не причастен ли он к этим вашим преступлениям… Сами понимаете – и в том, и в этом случае было изнасилование, и раз у человека не все в порядке с этим делом… Едьте в РОВД, его сейчас там будут допрашивать…

* * *

Следователь РОВД, толстый усатый дядька лет сорока, взял из стопки на столе лист бумаги, вынул из кармана пиджака прозрачную ручку с синим колпачком. У его стола сидел директор школы, в сером костюме и синей рубашке. Юра и Низовцов сидели на стульях у стены.

– Фамилия, имя, отчество?

– Пинченко Николай Семенович…

– Год рождения?

– Одна тысяча девятьсот тридцать восьмой.

– Национальность?

– Белорус.

– Образование?

– Высшее.

– Семейное положение?

– Женат, двое детей…

– Адрес места жительства?

– Проспект Шмидта, дом пять-а, квартира двенадцать…

Следователь отложил ручку, посмотрел на Пинченко – глаза в глаза. Тот отвел взгляд. Следователь взял со стола пачку «Гродно», щелкнул зажигалкой, закурил.

– Извините, а можно при мне не курить? У меня все-таки астма…

– Меня не волнует, что там у тебя…

– Не надо только мне, пожалуйста, хамить, молодой человек… И вообще, вы объясните мне, за что меня здесь держат? Подвергают этому унизительному допросу? Вы знаете, собственно, кто я такой?

Следователь положил сигарету на край стола.

– Место работы?

– Средняя школа номер семнадцать, директор… Вам это просто так с рук не сойдет… Я сейчас же свяжусь с начальником районо…

– Тихо! Вы знаете, что это за статья – растление малолетних? Знаете, что вам светит?

– Извините меня, молодой человек… Я не прав, конечно… – Голос его задрожал. – Я не должен был с вами так разговаривать…

Следователь смотрел на директора, хмурился.

– Но я все объясню… Я все вам объясню… Поймите, они все придумали, это – наглая ложь, это все сфабриковано… Они все – против меня… Я не понимаю, что такое происходит с молодежью… Куда мы катимся? Ведь никаких моральных ценностей, ориентиров… Живем в стране развитого социализма, а мораль – никуда, извините, не годится. Особенно среди молодежи… Что это за девочки такие, если начинают с пятнадцати лет жить, извините, половой жизнью? – Голос директора становился громче и увереннее. – Вместо того чтобы слушать старших, тех, кто о них думает, заботится, они делают что попало, живут как хотят… Какие же, извините, из них выйдут строители социализма? Мой стаж работы в школе – двадцать пять лет. Я многое видел за это время. И видел, что мораль постоянно снижается. Что дети перестают верить в идеалы коммунизма… В этом, конечно, есть и большая наша вина – вина педагогического коллектива… И я не снимаю с себя эту ответственность… Нет, я ни в коем случае не снимаю с себя эту ответственность… Но поверьте мне, молодой человек, как педагогу с тридцатилетним стажем…

– Значит, вы утверждаете, что факты, изложенные в заявлении матери ученицы восьмого класса Кутанович Марии Сергеевны и подтвержденные ее дочерью Кутанович Светланой и двумя другими ученицами восьмого класса, не соответствуют действительности?

– Абсолютно. Меня оклеветали…

– У нас есть основания полагать, что вы можете быть причастны и к более серьезным преступлениям, – сказал следователь. – Здесь присутствуют следователи из районной прокуратуры, у них есть вопросы…

Директор обернулся, посмотрел на Юру и Низовцова.

– Где вы были вечером двадцать девятого марта, около двадцати трех – двадцати трех тридцати? – спросил Юра.

* * *

Юра, Сергей и Низовцов стояли у стола Сергеича.

– Сейчас ваша задача, хлопцы, проверить его алиби, – сказал Низовцов. – Если все так, как он говорит, то и хорошо, гора с плеч, как говорится… Расследование по первому убийству ведь закончено, подозреваемый сознался… А если б, не дай бог, сейчас оказалось, что показания даны под давлением, а на самом деле…