1993
Шрифт:
Лена лежала в наполненной ванне. На стене над унитазом курчавилась с затылка голова мужа, автопортрет. Она смотрела на эту большую голову, глаза сладко пощипывало. Вода тихо остывала.
– Ви-ить! – позвала, поднимаясь из пенной воды, отекавшей ее с плеском.
– Чо? – вошел он. – Чо ты?
– Потрешь мне спинку? – ласково-бесстыдный смех. – Ты же обещал…
Откинулась обратно, он наклонился, туповато глядя на ее наготу, проступавшую сквозь ржавую желтоватую воду и молочную пену, как сквозь талое мороженое. И вдруг одним зверским
– Ты куда? Ты меня раздавишь! – Лена отмахнулась, и пенный клок повис в его кудрях.
Они сели на корточки друг против друга, соприкасаясь коленями, ноготь его большого пальца колол ей щиколотку.
Лена вытащила затычку, включила душ, обильно поливая Виктора горячей, с паром водой, почти кипятком. Он потянулся губами, скользко поцеловались.
Лена смотрела на него, будто не веря, как на дикаря каменного века, и направляла душ ему в лицо и в грудь, словно пытаясь отодвинуть, размыть, уменьшить, ослабить. Он был слишком огромен и опасен вблизи, возвышаясь в пару, красный, белый, весь какой-то незнакомый.
– Ты мне часто врешь? – спросила она.
– Я тебя люблю, – пролепетал он бессмысленно сквозь каменное возбуждение.
Тотчас, как наказание на допросе, горячие струи ударили ему в лицо – в глаза и в зубы.
– Ты чо это? – он перехватил ее руку. – Лена!
– Любишь? – она дергала рукой, пытаясь освободиться, снова нацелить на него бьющий душ – брызги летели на пол, в зеркало, на коричневые батареи, капли ползли по стенам, по рисунку над унитазом. – Никогда мне не ври.
– Асю зарезали, – Витя разжал хватку, и ей показалось, что он плачет.
Глава 21
Двадцать восьмого сентября Виктор отправился в Москву. Похолодало, до станции он шел мимо скорбных деревьев, изо всех сил дрожавших, пытаясь отряхнуть бледный пушок, – всё-таки север Подмосковья.
Днем поползли туннелем под Пушкинской площадью, лопнула трубища под книжным магазином – пришлось тащить на себе газовые баллоны и электросварочный аппарат; потом, не заходя в аварийку, сунулись по соседству в Козицкий переулок в подвал дома, где сочилась прогнившая узкая труба; Кувалда всадил щепу и готово. После пяти вечера появилось еще дело – течь в ЦТП на Каретном Ряду.
Только вечером, уже часов в восемь, Виктор, оставив спецовку в шкафу, на этот раз не отпрашиваясь, вышел на улицу и поспешил к метро. “Я быстро, – думал он, – быстро, быстро я… Никто не хватится, а хватятся – отработаю”.
На выходе из “Краснопресненской” его оглушили крики и грохот и в оборот взяли два мента в фуражках: один вдарил в плечо, другой заскочил спереди, бешено крикнув: “П. дуй отсюда!” Рядом, пихая с боков, менты тащили куда-то во мрак старика со старухой. Справа шеренга в касках ритмично колотила дубинками по стальным щитам, слева кричали и свистели из толпы…
Он протиснулся между парнем в кожанке с красным пожарным багром и пожилым дядькой в широкополой фетровой шляпе, с черенком от лопаты и разбитым, в запекшейся крови носом. Люди на переднем крае держали кто что: палки
и железяки, древки, обмотанные флагами. Дружный хор затягивал распевные кричалки.– ОМОН, иди домой! – услышал Виктор и, охваченный тоской, выкинув кулак, вглядываясь в тучу, грохотавшую резиной о железо и наползавшую всё ближе, подхватил так громко, как мог:
– ОМОН! Иди домой!
Он отступил в ряды кричавших, потому что был вооружен только кулаками, но те, кто старался вырваться на передовую, локтями затолкали его совсем назад, туда, где возбужденно и зло жужжали голоса:
– Сволочи!
– Весь день били и гоняли!
– Бьют и бьют!
– У меня рука в синяках кровавых!
– Главное, целят в голову!
– Дубинка-то пружинит. Бьет два раза.
– Как два раза?
– Раз, и еще…
– Мужчине щитом лицо порезали…
– “Черемухой” травили…
– Ребят-комсомольцев в зоопарк загнали…
– Он не на ремонте?
– Там половина работает.
– Надо было клетку открыть и на этих скотов тигров выпустить!
– Или медведя белого!
– Во-во! Звери пьяных не любят, а от этих водкой воняет.
– Зверей на зверей!
– Водку “Кубань” жрут, им утром ящики завезли, товарищ видел.
– Ничего, Белый дом им покажет…
– Как медведь!
– Белый медведь!
– Белый дом в Америке, а у нас – Дом Советов.
– Надо же, депутатов за колючку… Она во всем мире запрещена. Алкснис сегодня объяснял: спираль Бруно называется. Наступишь на нее, закрутит всего, только автогеном вырезать.
– Свердловский ОМОН – главная скотина.
– Еще из Омска и из Нижнего…
– Полицаи! Лежачих бьют, зеленые гребут!
– Шесть долларов за час!
– Кому служат? Разве это власть? Жулики и воры!
– Проханов так и пишет: ВОР. Временный оккупационный режим.
– Все вклады украли! У меня на счету дача лежала…
– Изобилие… Гайдару бы мою пенсию, быстро похудеет.
– Порвать бы колючку ихнюю к херам…
– Какое? Близко не пускают.
– Хотят штурмовать.
– Пусть только сунутся. Их там угандошат.
– Сам бы стрелял!
Последние слова сказал Виктор – низким ненавидящим голосом.
Он ненавидел себя за страх, но еще больше тех, кто приблизился к толпе вплотную, грохоча дубинками.
ОМОН надвигался от метро, и люди ждали, а сбоку, возле сверкавшего пестрыми ромбиками клуба “Арлекино”, в нервных бликах неона тянулось оцепление, за которым всё было заставлено грузовиками, пожарными и поливальными машинами и, очевидно, дальше змеилась опасная колючка.
– Фа-шис-ты! Фа-шис-ты! – неслось от метро.
Железный грохот пропал, мгновение – толпа испустила вздох и зашаталась.
Виктор увидел, как мелькают дубинки, которые бьют уже не по щитам. Щиты загремели снова, нестройно, под встречными ударами. Вразнобой зазвякали каски.
Понеслись рыки и стоны, занялся бабий протяжный визг, под этот визг ряды ломались, перемешивались, началась давка, все одновременно рванули в разные стороны, заклинивая друг друга.
– Нет! Нет! – длинно вопила женщина в мохнатом сером платке.