1993
Шрифт:
– Разве это победа? – вслух спросил Виктор.
– А если не веришь, ее и не будет, – обернув к нему скуластое лицо, смачно ответил мужик с флажком за ухом. – Мы ее зовем, чтоб она была! Победу выкликают! – Виктор подумал, что красно-коричневые ссадины на его лбу похожи на китайские иероглифы. Вот бы их понять… Может быть, одна из запекшихся ран и есть “победа”?
– И колеса спускайте, – распоряжался горчичный плащ.
Деваха в розовой куртке, гоготнув, вытащила стальную заточку. “На”, – сказала она задорно и, взявшись за скошенное лезвие, отдала вперед рукоятью, обмотанной синей изолентой. Мужчина в горчичном плаще, подобрав полы, присел возле
Когда разогнулся, людей сильно прибавилось – они громоздили банановые ящики, судачили, запевали, один мужичок в сапогах-казаках и распахнутом китайском бирюзовом пуховике принялся торговать газетами, лихо восклицая их названия: “День”, “Гласность”, “Русский Вестник”, “Пульс Тушино”.
Некоторые забрались в троллейбус, Виктор тоже влез и плюхнулся у мутного окна.
Сидевшие увлеченно общались. Виктор слушал с удивлением: они рассуждали, спорили между собой, наверняка уже побывав под дубинками и, несомненно, готовые снова сражаться.
– Был бы жив Тальков, нам бы на баррикадах пел, – заливался беспокойный тенорок. – Он предсказал, что убьют: “И поверженный в бою, я воскресну и спою”. Он про Ельцина всё понял и перед смертью спел: “Господин президент, назревает инцидент”. Я все его кассеты храню!
– Поймать бы одного омоновца, – вмешался раскованный бабий голос, – засунуть ему дубинку в зад и так пустить! Одного бы хватило. Призадумались бы…
– Сталин нужен, – попер густой бас. – Хозяин. Кто бы простой народ понимал. Сколько разграбили, растащили… Макашов, генерал, вот он точно Советский Союз восстановит!
– Национализм, – стал въедливо объяснять некто скрипучий, – между прочим, замечательная штука. Русские кормили все республики, в особенности, извиняюсь, Средней Азии, и элементарно пупы надорвали. Оно нам надо? Пока одни плодились, мы, извиняюсь, дохли. У любой нации есть свое государство, только у русских нет. Здесь самая мякотка. Россияне – это кто, извиняюсь, марсиане?
– Конституция, главное – конституция, – округло и плавно, с придыханием зазвучал человек, вероятно, мягкий и душой, и телом. – Иначе бандитизм, понимаете?.. Правовое поле, а на нем конституция пасется… священная корова… Надо соблюдать законы – так меня учили с детства. Если он разорвал закон, на котором клялся, чего ждать? Что ему в голову придет?
– Совсем народ замордовали, – опять вмешался тот же бабий грубоватый голос. – Чтоб он там, в Кремле, до смерти ужрался! Чтоб ему паленую подсунули…
Виктор ладонью ласково протер стекло. Таинственность. Силуэты, темень… На уличную картину накладывалось отражение ламп, горевших в салоне.
Аварийка подождет… “Отработаю. Платят мало, а работник я хороший. Абаев нормальный, начальник с пониманием”. Он провел по лицу холодной и сырой, ставшей немножко стеклянной рукой и вспомнил почему-то Валентину. Как давно это было!
Вдруг взорвался истошный крик. Вокруг троллейбуса закипела драка.
Вопли лились в открытые двери. Надо было выбираться вон, но он словно прирос к окну, за которым бурлила людская каша, плавали на поверхности белые шлемы, мелькали дубинки и на его глазах потонули несколько знамен. Слева шибали головами и плечами, гудела обшивка, но опрокинуться троллейбус не мог, приклеенный к асфальту спущенными шинами. Потом осыпалось одно из окон, и Виктор вскочил. Вбежали люди – как будто двери сейчас закроются, а они опаздывают, –
их было всё больше, они вмиг набились битком.– Выходим! – утробный окрик.
На улице было белым-бело от шлемов, ОМОН выстроился коридором.
– Куда? Куда? – прокудахтала бабуля, не решаясь сойти.
– В метро! Быро!
Спускались, втянув головы, награждаемые тумаками. Взахлеб лаяла собака, вряд ли приблудная, очевидно, ментовская. Сквозь лай доносился мат. Мужичок в пуховике, прижимавший кипу газет, огрызнулся и получил зуботычину, газеты вылетели, его схватили, он заверещал, как заяц, уволокли, сомкнули строй… “Что вы делаете? Что вы делаете? – кто-то нагнулся, поднимая газеты с асфальта. – Пидарасы!” – “Ты кому?” – Удар дубинкой, пинок, люди бежали по газетам…
Виктор, поневоле покинув троллейбус, спешил, как все, пригнувшись. Перед ним краснела из мрака электрическая буква “М”.
– Проходим, не задерживаемся! – гремело из мегафона.
Его утрамбовали в толпу, которую подгоняли, окружив со всех сторон.
Люди разворачивались, стыдили наседавших, хватали за дубинки… Зашмякали новые удары.
Грудь Виктора стиснуло удушье, когда толпа с воем внесла его в метро и проволокла через турникет, без остановки дубасивший всех подряд.
Он успел заметить, что кабина возле турникета пустует, и очутился на эскалаторе. Оба эскалатора плыли вниз, значит, метро работало только на вход. Все бежали по ступеням, даже немощные, чтобы не упасть. На бегу он увидел смятение на соседнем эскалаторе и понял, что там хуже – люди посыпались друг на друга…
– Остановите! Милиция!
Кому они кричали? Вероятно, наверху опять началась потасовка: оттуда прилетела каска и врезалась в большой плафон. Пышно брызнуло стекло.
– Здесь дети! – пронеслось мимо.
Кто-то в темной одежде с треском выбросился на фанерную перегородку.
Кабина внизу пустовала, зато вовсю орудовали омоновцы, на этот раз в красных шлемах. Они запихивали всех до упора в вагоны поезда.
Виктора вдавили в самую гущу, кто-то мешал закрывавшимся дверям ногой, и омоновцы сновали по платформе, тыча и ударяя внутрь дубинками. В какой-то момент, когда двери уже окончательно смыкались, один человек изловчился харкнуть, и белесый сгусток угодил прямиком на глянцевитый шлем, а поезд унесло в туннель.
– Мне домой надо… – причитал мужчина в дубленке, со сливовым синяком, расплывавшимся по щеке. – Домой не пускают и бьют… За что? Я-то в чем виноват?
– Это вам за вашу пассивность! – бойко заявила ему худая женщина, поправляя берет. Виктор в ужасе глянул на ее пальцы: голубовато-сплющенные, в клюквенных каплях крови. Она быстро слизнула кровь.
– А я… Меня… Куртка в парке моя… – повернувшись, Виктор узнал большеглазую женщину в лимонном жилете. – Вашу мать… – На вид водитель троллейбуса не изменилась, только говорила еще растеряннее, как будто слова застревают в горле, и потирала себя между грудей, точно успокаивая боль.
Станция “Улица 1905 года”.
Омоновцы стояли вдоль стен, некоторые угрожающе поигрывали дубинками, как рассерженные коты хвостами.
Почти все вышли, Виктор тоже – он собирался ехать в обратную сторону, на Маяковку.
Но поезд испустил оглушительный сигнал и пролетел, не сбавляя скорости.
– Без остановки! – обличительно закричал мужик в шерстяной шапке, нахлобученной по самые брови. – Вернуться не дают!
Почему-то этот мчащий безостановочный поезд оскорбил Виктора больше всего. Рука сама нырнула в карман куртки, нащупав гладкую рукоятку ножа.