69

– Они совсем не такие, как ты: есть связанные с бандитами, чокнутые поблядушки, есть наркоманы, которые лепечут невесть что... От всего этого устаешь. Летом – жара, зимой стынут ноги. У меня ревматизм, и не шуточный, но что я могу поделать? Иногда в час-два ночи мне уже невмоготу, но это же моя работа. У тебя все иначе, готовишься к вступительным экзаменам. Это не шутки. Что, все еще не хочешь раскалываться? Придешь завтра в восемь утра. А если не признаешься, мы тебя арестуем.

Не знаю, какое выражение было у меня на лице в тот момент. Я почувствовал слабость и не знал, смогу ли я двигаться. Я не убивал родителей, братьев или сестер. Все было, как сказал полицейский. Мне хотелось как можно скорей избавиться от этого противного допроса. Поэтому тупо стоять и молчать не имело смысла. Мне только хотелось вырваться из полиции. И мной все сильнее овладевало желание покинуть это безрадостное место.

– Кстати, знаешь, как мы все узнали?

Я отрицательно помотал головой. Капли влаги стекали по пластиковому стаканчику с ячменным чаем на поверхность облупленного стола. Откуда старшекласснику было знать, что такая мрачная атмосфера помогает сломить сопротивление соучастников и подозреваемых? Семнадцатилетний юноша из среднего сословия не мог понять, что его гордыню потихоньку соскребают. В голове у меня крутилось только одно: я хочу вернуться домой и снова лизать мороженое.

– Ничего не знаешь? Ты должен понять, что мы тебя не нашли бы, если бы никто об этом не сказал! Понятно? Или нет?

Мой стыд начал улетучиваться. Я пытался отыскать какую-нибудь поддержку. Я вспомнил, как мы с отцом ходили смотреть «Битву за Алжир». Террористы в АЛЖИРЕ не признавались, даже когда им факелами прижигали голые спины. Выдать своих товарищей было страшнее, чем умереть... Насколько же идиотским было мое желание поскорей вернуться домой, рухнуть на постель и лизать мороженое. Неужели я в Алжире? А человек, сидящий напротив меня, член французской тайной полиции? Неужели я веду в одиночку войну за независимость? Если я признаюсь, то погублю кого-нибудь?

– Посмотри сюда! – Полицейский указал на пачку бумаги, лежащую на краю стола. – Это все признания твоих приятелей.

До меня дошло, что он сказал: «Все признания» – значит, во всех подробностях. Следовательно, и Накамура рассказал о том, что сделал? Неужели он рассказал, что по указанию Ядзаки насрал на стол директора? Я перепугался. Как сказал Адама, дерьмо это уже не шутка. В дерьме нет никакой идеологии. Я читал много материалов о студенческой борьбе, но не мог припомнить, чтобы дерьмо использовалось в качестве орудия борьбы. Меня пугало не то, что наказание будет более суровым, а то, что меня сочтут ИЗВРАЩЕНЦЕМ. Не станет ли Мацуи Кадзуко меня презирать? В этом действии не было ничего романтического...

– Хотя ты продолжаешь молчать, нам все давно известно. Все рассказали твои дружки. Почему ты молчишь? Не будь идиотом. Хочешь кого-то покрыть? Они все назвали твое имя и сказали, что Ядзаки был зачинщиком. Тебя это радует?

Слова полицейского в точности совпадали с моими мыслями, когда я сидел напротив него и мечтал о мороженом. Всплыло имя Адама. Он был единственным, кому я мог доверять. С другими у меня не было никакой идейной близости, я был совершенно иным. Они были недоучками и хотели возводить баррикады только для того, чтобы избавиться от своих комплексов. Я не мог представить, что окажусь в одной компании с этими болванами... Если отбросить гордыню, человек может обманывать себя сколько угодно. Я не мог до конца решить: хорошо ли, когда недоучки возводят баррикады, чтобы избавиться от своих комплексов. Алжир и Вьетнам далеко. А здесь мирная Япония. Конечно, мы слышим шум пролетающих над нами «Фантомов». Моя бывшая соученица сосет член у чернокожего солдата. Но кровь не течет. Бомбы не падают. Нет детей, у которых спины обожжены напалмом. И что вообще я делаю здесь, на западной оконечности страны, в маленьком городе, в душной комнатке полицейского участка? Чего я хочу – изменить мир своим молчанием? Разве в Токийском университете, да и во всей Японии движение единой борьбы уже не потерпело поражения? Мне хотелось что-то отыскать, что-то такое, что я мог бы противопоставить сидящему напротив меня морщинистому, стареющему типу с мутными глазами. Мне оставалось только высунуть язык и прокричать: «Таких, как вы, я ненавижу!» Мечты о мороженом отгораживали меня от вопросов: Зачем вы возвели в школе баррикаду? Мы не алжирские террористы, не въетконговцы и не герилъеро под руководством Че Гевары – почему же я здесь нахожусь? Я прекрасно знал, что это было только ради того, чтобы завоевать симпатии Мацуи Кадзуко, но почему-то сейчас мне трудно признавать это основным мотивом.

– Хочется стать бомжом? – спросил Саса-ки, выпрямившись и сурово на меня посмотрев. – Бродить в окрестностях Мацуура или Тамая? Может быть, ты мечтаешь стать бомжом? Я знаю нескольких бомжей, некоторые из них похожи на тебя. Бомжи не такие уж и глупые. Конечно, от такой жизни у них в головах остается только половина прежних мозгов. Когда-то они мечтали поступить в университеты Токио или Киото. Но потом совершили какую-то оплошность, сделали какую-то ошибку и в конечном счете превратились в бомжей, в вонючих бомжей.

Я допил ячменный чай. Потом я сдался.

Я вернулся домой только после одиннадцати вечера. Мне было уже не до мороженого. Отец и мать не произнесли ни слова, но вышла младшая сестра в забавной пижаме с изображениями поросят.

– О, братец вернулся. Припозднился... Я хочу посмотреть фильм с Аленом Делоном, не хочешь пойти со мной? – бодро спросила она. То ли она ни о чем не знала, то ли хотела просто разрядить обстановку.

– Да, хорошо. Пойдем вместе, – ответил я, натянуто улыбнувшись, подошел к ней и чмокнул в щеку.

– Здорово! – воскликнула она.

Когда она снова легла в постель, отец пробурчал:

– Ален Делон? – Руки у него были сжаты, и он смотрел в потолок. – Что это за фильм с Аленом Делоном и Жаном Габеном мы смотрели с тобой и матерью? Сколько лет назад это было?

Мать, со следами от слез на щеках, ответила:

– «Мелодия из подвала».

– Да, верно.

Отец еще некоторое время молчал. Отчетливо слышалось громкое тиканье часов. В мозгу у меня пронеслась странная мысль: «А время неумолимо проходит».

– Послушай, – внезапно обратился ко мне отец, – а что если тебя ВЫГОНЯТ?

Очевидно, дожидаясь моего возвращения, родители вдвоем обсуждали этот вопрос.

– Я заочно сдам квалификационные экзамены и поступлю в университет, – ответил я.

– Хорошо. Иди спать, – спокойным голосом сказал отец.

– Вчера мне звонили из полиции. Дело не только в том, чтобы наказать или обвинить тебя. Как только это будет доказано, директор школы сделает публичное заявление. Во всяком случае, пока веди себя тихо.

Перед тем как начались дополнительные летние занятия, Мацунага, который был дежурным, вызвал Адама и меня в учительскую. Атмосфера там царила странная. Она бывала совершенно иной, когда туда вызывали за то, что пропустил экзамен и вместо этого отправился в джаз-кафе или если тебя поймали за курением

в туалете. Учителя выглядели безучастными. «Снова ты, Ядзаки, валяешь дурака? Что-то не приходилось слышать, чтобы тебя вызывали сюда получить поощрение!» Преподаватели только молча смотрели на нас и дежурного из-за столов в конце комнаты. Когда мы встречались с ними взглядами, некоторые даже опускали взор. Я подумал, что они наверняка не знают, как поступать в такой ситуации. В конечном счете это был самый крупный скандал за всю историю школы.

То же самое было в классной комнате для дополнительных занятий. Наши одноклассники как ни в чем не бывало читали «Записки у изголовья» Сэй Сёнагон. Мы с Адама в этой провинциальной школе на западном побережье Кюсю казались загадкой, наше поведение было выше понимания ее учащихся. Одноклассники все еще не могли решить, как следует реагировать.

На перемене несколько близких приятелей окружили нас с Адама. Стараясь заинтересовать их и заставить смеяться, я громким голосом рассказал, как интересно это было: план, его осуществление, допросы в полиции. Когда я дошел до истории с обосравшимся Накамура, последовали оглушительные взрывы хохота. Вокруг нас с Адама скопилась половина класса. Я стал ЗВЕЗДОЙ. Я уяснил одно: если заниматься самокопаниями в темноте, к тебе никто не придет. Никто не сможет ни осудить, ни оправдать тебя. В этой школе никто не способен воспринять баррикадирование как идеологическое действие. Поэтому победителем будет тот, кто больше всего развеселит. Смеясь и рассказывая о том, как мы забаррикадировали школу, я развлекал всех учащихся. Но кем мне хотелось быть на самом деле? Рядом была только половина класса, у остальных неприязнь ко мне должна была только возрасти. Они ждали, что я со слезами попрошу прощения. Чувствуя, как в них возрастает ненависть, я продолжал свой рассказ. «Даже если меня выгонят из школы, – мысленно нашептывал я, обращаясь к ним, – проигравшими будете вы, а не я. Мой смех навсегда останется в ваших ушах».