Абиом Биам

По прошествии неизвестно сколько скребущего и устрашающего неизвестностью пробирания по темноте времени, внезапно Акио услышал позади себя что-то похожее на голос, будто старое радио с помехами: «А вот и ты…» и следом ощущение, что чьё-то касание соскользнуло с его руки. Подпрыгнув от испуга, Акио резко развернулся и каким-то образом ощутил прямо перед собой бурготскую маску. Акио шмякнулся на спину, бургот завис над ним. Словно смакуя трепет жертвы, бургот капнул немного серой жижи ему на плечо. Всё существо Акио всколыхнулось. Область вокруг плеча начала сереть. Бургот капнул ещё туда же, серое пятно расширилось больше, покрыв часть тела от шеи до низа груди по правому боку.

Акио явно ощутил, что это сама смерть подступила к нему и сейчас играючи через секунды погасит его жизнь. Совсем недавно, когда он шёл в эту пещеру, он и подумать не мог о таком исходе, он видел, что это путь к тому самому обретению волшебства, всё было так ясно и близко. А теперь выясняется, что это вовсе не так, что есть некие существа, которые перечёркивают его надежды, рвут их на куски и будто бы говорят ему: «Всё для чего ты жил до этого момента – всё одна сплошная пустота, никчёмное дребезжание и только. Ты жил лишь только для того, чтобы другие могли тебя съесть». В голове замелькал каскад картинок, как вспышки одна за другой, внутри всё встрепенулось, возмутилось, обозлилось и в резком порыве он закричал. Совершенно неожиданно для самого себя из него вспышкой молнии выстрелил мощный всплеск разноцветного сияния, плотным лучом ударивший прямиком в бургота. Всё произошло настолько быстро, что если бы рядом сидел какой-нибудь жучок, то и тот не успел бы пошевелить усиком – бургот осыпался пеплом.

Грудная клетка тяжело вздымается, холодный пот сочится из пор, никаких звуков, кругом сухая земля и из живых только он. Быстро вспомнилось, что надо бежать, но как только постарался вскочить, то сразу ощутил, что правая рука повисла как бесхозная верёвка и весь правый бок его не слушает. Попробовал вдохнуть поглубже, но получилось как-то наполовину. В состоянии измождения, опёрся на левую руку, потихоньку поднялся и словно слепой крот поплёлся наощупь, шаркая плечом о сухую землю.

Минули часы. И как оно часто и бывает, когда уже почти утеряна надежда, вдруг появляется зацепка за жизнь и надежда снова насыщается. Вдали, среди единого чёрного, будто какой-то художник мазнул узкую полосу белеющего света. Она бездвижно лежала, искоса подсвечивая частичку земли. Акио сразу вспомнились кадры из документальных фильмов про океаны, когда в непостижимой глубине загорается кругляшок света, к нему подплывает рыбка, а там из зоны невидимости проступают острые зубы хищника. Но тут и выбора нет: позади наверняка погибель, а впереди не факт. Он ускорил плетущийся шаг и пройдя немного, полоска света качнулась. Она поползла в его сторону, не спеша расширяясь по мере приближения к нему. Акио замер. Когда эта полоска коснулась его ног, то поползла вверх и остановилась на лице.

– Акио? Это вы? – услышал он знакомый голос и будто моряк, сбившийся с курса, опустошивший все запасы воды, смирившийся со смертью, вдруг увидевший возвышение на горизонте и потянувшись рукой, произносит высохшими губами «Земля», ощутил всплеск радости.

– Фидэн? —волнительно переспросил Акио.

– Нога пришла в негодность, не могу идти. Решил подождать Вас здесь, – ответил Фидэн.

Быстро раскачиваясь, Акио подошёл к нему.

– Что с вами, сударь? Вы повреждены? Ваша правая рука, бок, часть груди и спины серые, причём вместе с одеждой. Похоже, что вы попали в беду, вас нужно направить в больницу. Но здесь нет связи. Нужно выйти наружу, – сказал Фидэн.

– Да. Случилось приключение. Ты передвигаться можешь?

– На ногах нет, но можно попробовать ползком.

– Хорошо. Тогда не будем терять время. Уходим, – сказал Акио высохшим голосом.

Фидэн лёг животом на землю и пополз, перебирая руками. Акио шатаясь плёлся рядом.

********

Бурготы водрузили семя со своим кодом внутрь Всесветного древа. Корни стали высыхать, искорёженно выгибаться и обесцвечиваться; на поверхности некогда могущественное, сияющее, необъятно гигантское дерево, сбрасывало засохшие плоды с ветвей; не дозревшие души покатились по земле мёртвыми камнями. Словно растрескивающаяся краска, серость ползла по стволу вверх, расползаясь по ветвям и пробираясь к макушке, переписывая коды былой жизни на новые. Той жизни, что предпочитает причинение страданий – созиданию любви, порабощение – освобождению, серость и мрак – цветному и ясному, боль и разлуку – добру и единению.

Оставшееся свечение сбегалось к макушке, словно спасаясь от напирающего огня и стараясь зацепиться за отдельные островки коры. Вылетевшие на поверхность бурготы, закружились возле Древа в ликующем танце – долгожданное обращение планеты началось. Они устремили свои зловеще горящие в глазницах масок огни на макушку Древа. Как раз сейчас последние останки свечения покорно ждали, бежать было некуда. Серость уже доползла и нахлынула последней волной. Всесветное древо было полностью изменено. В ехидной агонии бурготы затряслись, издавая скрежеты и хрипы. Одни разуплотнялись и уплотнялись, становясь то бледно-серыми, то густо-чёрными. Другие кружились по спирали вокруг ствола. На ветвях, где раньше зрели души, начали расти капли, заполняемые серой жижей.

Но вдруг что-то внутри Древа затряслось. Все бурготы замерли и стали подозрительно наблюдать. Через тонкие прорехи в коре ствола пробивались еле заметные лучики радужного света. В рядах бурготов начались волнительные поползновения. Свечение сверкнуло где-то в районе середины ствола и неожиданно рвануло вверх. Бурготы ахнули. Сгусток разноцветного свечения молнией выстрелил из макушки и скрылся за облаками. Бурготы подумали, что так, наверное, выглядит смерть этой древесины и продолжили ликовать. Впереди их ожидало лакомое пиршество – целый мир, насыщенный тёплыми тельцами, к которым они уже совсем скоро полетят.

Глава IV

Акио с Фидэном преодолели тоннель и снова оказались на том заброшенном футбольном поле. Выйдя из трухлявой двери в пригорке, Акио плюхнулся на траву, тяжело дыша. Через минуту выполз Фидэн. Дверь с пригорком исчезла. Уже светало. Небо зашорено лёгкой пеленой бледных облаков, видны просветы оранжевого неба, на траве ощущается роса, а в воздухе повис бездвижный туман. В свете утра отчётливо видны руины заброшенного района.

– Постараюсь вызвать техпомощь, – сказал Фидэн, приподняв голову к небу.

Посеревшая часть тела Акио отнимала силы и притупляла чувства.

– Будто цвета померкли, – еле дребезжащей гортанью проскрипел он, – трава почему-то не такая зелёная как раньше и небо должно быть оранжевое, но не пойму такое ли оно.

– Полагаю это следствие долгого нахождения в темноте, сударь, – предположил Фидэн и повернул голову к нему, – техпомощь не реагирует, в эфире какие-то помехи. Какие будут распоряжения?

Акио попробовал сглотнуть слюну, но во рту безнадёжно пересохло. Отдышка не проходила. Оставаться здесь нельзя, нужно куда-то идти, но пока непонятно куда, возможно стоит попробовать вернуться домой.

– Пить, – сухо произнёс Акио, – попью и будем думать куда дальше.

– Как скажете, сударь. Вы не могли бы подать мне вон ту оглоблю? Использую её как ходулю, – сказал Фидэн, указывая на длинную палку возле Акио.

– Возьми сам, я отдыхаю, – уткнувшись лицом в траву промямлил Акио.

Фидэн, переставляя руки, дополз до палки, последовательно поднялся на рабочую ногу и вставив палку под мышку, попробовал пройтись с найденной ходулей. Акио собрался с силами, отодрал себя от травы, как пригоревшую картушку от сковородки, и они пошли искать что-нибудь попить. Пошли той же дорогой, что и шли сюда.

Пустынные улицы, облезлый кирпич, повсюду наслоения пыли, стёкла местами разбиты, местами чем-то измазаны. Останки, в прошлом обитавшей здесь жизни, разбросаны, как игрушки после ребёнка (где поиграл, там и бросил): вывески заведений на домах, прогнившая мебель внутри, детская кукла без глаза у канавы, дырявый сапог с проросшим кустиком внутри, проржавевшие автомобили у обочин, выцветший большой плюшевый медведь, повешенный на ветку дерева, наполовину врытые в землю автомобильные покрышки на детских площадках, качели сорваны с петель и обилие сорняковых зарослей. Всё вокруг нисколько не скрывая, открыто говорило: «Это место ношенное и тот, кто носил, ушёл».