Ахульго

Когда дорога была более или менее ровной, Аркадий забирался в фургон и начинал рассказывать Лизе о своих несчастьях. Но ей это было неинтересно. Она жадно оглядывала окрестности, опасаясь пропустить цель своего путешествия, хотя и знала, что до Ахульго еще далеко.

Горы были покрыты цветами. Это казалось Лизе чудом, но повсюду были алые острова маков, прелестные кустики сиреневого чабреца, россыпи ромашки, голубые васильки, бело-розовые головки клевера, лопухи, краснеющий шиповник, распустившиеся головки репейника и множество других неизвестных Лизе растений. Кое-где наливались соком одинокие яблони и абрикосовые деревья. В прозрачном душистом воздухе порхали разноцветные бабочки и стрекозы, носились шмели и пчелы. Зачарованная этой неожиданной красотой, Лиза не заметила, как казаки сняли с фургона Аркадия и куда-то его увели.

Идиллический пейзаж навевал Лизе сладкие грезы о скорой встрече с супругом. О том, как он будет тронут, нет, покорен ее храбростью, как она припадет к его сильной груди, как увенчает его сильные плечи эполетами, как он увлечет ее в страстные объятия… Как они вернутся домой, в их тихое имение, и она народит ему детей, которым он потом будет рассказывать о своих подвигах.

Обе части отряда соединились за Теренгульским ущельем. Впереди, над чередой крутых уступов, возвышался хребет Салатау.

Аркадия доставили к Граббе, который в окружении командиров разглядывал хребет в подзорную трубу.

– Нус, – спросил Пулло Аркадия.

– Где же дорога, о которой вы мне рассказывали?

Аркадий растерянно оглядывался, но никаких дорог видно не было. Далеко впереди курсировали разведчики – конные казаки и милиционеры. Было похоже, что и они не могут отыскать сносный путь.

– Показывай, – велел Граббе, оглянувшись на Аркадия.

– Я собственно… – неуверенно отвечал Аркадий.

– Забыл? – грозно спросил Траскин, надеявшийся замять дело, в результате которого из казны исчезла немалая сумма.

– Я помню! – ответил Аркадий.

– Однако тогда были снежные обвалы и нельзя было идти дальше. А дорогу мне показали.

– Так и вы покажите, – настаивал Пантелеев.

Аркадий долго всматривался в вершины хребта, пока не приметил ту, что показывал ему кунак из Буртуная, собиравшийся проводить его до Аргвани. Впрочем, это оказалось не так уж и трудно, потому что речь тогда шла о самой высокой вершине.

– Надо идти туда! – объявил Аркадий, указывая на главную вершину хребта.

– Идти или взлететь? – спросил Пулло.

– Дороги-то нет.

– Должна быть, – уверял Аркадий.

– А наверху перевал.

– Есть дорога! – закричали вдруг сверху милиционеры.

Эта дорога оказалась едва заметной тропинкой, часто и вовсе терявшейся на очередном уступе.

– И это у них называется дорогой? – недоумевал Граббе.

– У горцев все дорога, – сказал Пулло.

– Было бы где ногу поставить. А где нога, там и колесо. Где одно колесо пройдет, там и другое уцепится.

– Люди Шамиля отсюда наверх уходили, – докладывал капитан горской милиции Жахпар-ага, который прибыл вместе с Пантелеевым.

– Я сам видел.

– Я тоже видел, – соглашался Попов.

– Арьергард, человек сто мюридов было.

– Гляди у меня, – пригрозил Граббе Аркадию.

– Не окажется на месте перевала – пеняй на себя.

Пока начальство решало, куда двигаться дальше, офицеры, участвовавшие во вчерашнем деле, атаковали фургон маркитанта. Аванес ожил, повеселел и уже покрикивал на Лизу, не успевавшую доставать все, что требовалось господам офицерам. Спички, табак, папиросы, шампанское, шоколад, изюм, орехи, подметки, бумага и почтовые конверты – товар шел нарасхват.

Но сигнальные горны безжалостно нарушили торжество Аванеса. Отряд выступал дальше.

Глава 70

Дорога становилась все труднее, а отлогости все круче. Утомленные и без того уже долгим и трудным подъемом, кони покрылись испариной и тяжело дышали, а волы, тащившие тяжелую артиллерию, поминутно останавливались, жалобно мыча и отказываясь идти дальше.

Не легче было и солдатам с набитыми скарбом и сухарями заплечными мешками, тяжелыми ружьями, патронными сумками, палашами, манерками с водой, котелками да еще скатанными шинелями через плечо.

Граббе сменил экипаж на коня и держал над собой зонтик, защищаясь от палящего солнца. Траскин упорно держался за свою кибитку. Остальные, жалея своих коней, давно уже двигались пешком, так получалось быстрее.

Обоз растянулся огромным хвостом и заметно отставал. Чтобы подтянуть арьергард, Граббе велел сделать короткий привал.

Он оглядывался кругом и не мог понять, отчего так быстро изменился пейзаж. Издали он выглядел довольно сносно, даже несколько романтически, а тут вдруг явились расщелины, обрывы и гигантские валуны, разбросанные повсюду какой-то неведомой силой. Но для себя Граббе уже решил, что его не остановят ни природа, ни мюриды, какими бы храбрыми они ни были. И если нет дорог, он проложит их сам. А с Шамилем он расквитается за все, в том числе за эти мучения на скальном бездорожье. Но, чтобы добраться до Шамиля, нужно было двигаться, и как можно быстрее.

Граббе велел снова поставить в голову колонны музыкантов Развадовского. И лишь только заиграла музыка, усталость с войск будто рукой сняло. Освободившись от своих ружей, которые теперь несли другие солдаты, музыканты пустили в ход весь состав своего оркестра. Веселая музыка взбодрила солдат настолько, что вслед за пританцовывавшими ложечниками пускались вприпляску и они сами. Лихое воинство вышагивало, улыбаясь и залихватски насвистывая.

– Молодцы! – хвалил Граббе Траскину своих воинов.

– В бой – как на праздник. Когда доберутся до вершины, велите отпустить им двойную порцию спирту.

Солдатам и в самом деле было весело. Они давно уже не знали другой жизни, кроме жизни своей роты, своего батальона, которые стали их семьей. Они научились радоваться самому малому, жить каждым днем, потому что не знали, наступит ли для них следующий.

А над головами уставших волов свистели безжалостные бичи погонщиков, заставляя их двигаться. Вьючные кони, тащившие на себе по нескольку скатанных палаток, офицерское имущество, бурдюки с водой и многое другое, тоже едва шли по каменистому склону, понукаемые нагайками.

Крики, ругань, надсадное ржание и скрежет колес разносились по всему отряду, но главное внимание было обращено на музыкантов. По знаку Развадовского вперед выходил то один музыкант, то другой, не переставая играть и выплясывая каждый свой танец. А в перерывах и сам Стефан показывал, на что способна его труба.

Горцы-милиционеры, увлеченные необычайным зрелищем, молодецки подкручивали усы и прищелкивали пальцами в такт музыке. А некоторые даже поглядывали на маркитантку, будто прикидывая, не пригласить ли ее на лезгинку.