Ахульго

Решив, что прелюдия удалась, Развадовский скомандовал своим подопечным:

– Шестой номер! Запевай!

И песельники дружно запели:

То не вороны чернеют

На вершинах скал.

Тама горцы в бурках черных

Строят свой завал…

Казалось, уже ничто не может остановить это грозное поющее шествие, которое неукротимо надвигалось на перевал. Но чем выше поднимался отряд, тем неуютнее чувствовал себя Траскин. Он мучился в своей кибитке, которую трясло и бросало из стороны в сторону. Даже конвой, двигавшийся по бокам, не в силах был облегчить эту пытку. Но идти пешком Траскин и вовсе не мог. А когда думал о том, что придется все же пересесть на лошадь, у него становились дыбом волосы. И хуже всего было то, что до вершины хребта было еще очень далеко. Он будто издевался над Траскиным, все отдаляясь и делаясь все выше по мере приближения к нему отряда. Траскин проклинал все на свете, в том числе и себя:

– Черт меня дернул соваться на этот Кавказ! – чертыхался полковник.

– Тут костей не соберешь!

Траскин жалел, что не отказался идти на Ахульго. При своей ловкости в делах он легко бы нашел способ остаться в крепости. Одна только надежда урвать орден поважнее за какой-нибудь подвиг, а там и генеральский чин заставила его двинуться в этот поход. Не говоря уже о поручении Чернышева приглядывать за Граббе и деньгах, которые делались тут на каждом шагу. Чтобы отвлечься, Траскин прикидывал в уме грядущие барыши:

– Лошади кормятся сами, травы вдоволь, а фуражное довольствие – сорок пять копеек за пуд сена да три рубля за четверть ячменя… Итого, кругленькая сумма, если помножить на всех отрядных лошадей, – бормотал Траскин.

– Солдаты в аулах прокормятся, вон сколько зверья кругом бродит, да стада, небось, брошены… Итого, на круг выходит…

Раздался страшный треск, кибитка сильно накренилась, и Траскин вывалился на руки обомлевшему есаулу, который не сумел его удержать.

– Не ушиблись, ваше благородие? – испуганно спросил есаул, когда подоспевшие казаки подняли на ноги полковника.

– Бог миловал, – крестился Траскин.

– А как это я?

– Колесо слетело, – горестно сообщил кучер.

– Вдрызг поломалось!

Это происшествие задержало весь отряд. Задние колонны напирали на передние, которые остановились, пока не уладилось дело с Траскиным. В результате образовался хаос, когда первые ряды смешались, а задние продолжали идти.

– Что случилось? – кричал Васильчиков, пробираясь на коне сквозь образовавшуюся толпу.

– Приказано немедленно двигаться!

Но, увидев, в чем дело, Васильчиков спрыгнул с лошади и бросился к Траскин у.

– Господин полковник! Как же это?

– Еще легко отделался, – потирал бок Траскин, которого уже осматривал доктор.

– Починить можно? – спросил Васильчиков мастеровых, которые осматривали поломку.

– Можно, ваше благородие, – отвечали те.

– Через час будет как новая.

– Как через час? – не соглашался Васильчиков.

– Его превосходительство командующий отрядом не велел терять ни минуты.

– Тады надоть снять у кого-то, – чесал в затылке мастеровой.

– Да вон хотя бы у маркитанта. У него такие же.

– Снимайте! – заорал Траскин.

Аванес долго причитал, стараясь отвести от себя нежданную беду, и жалобно смотрел на Лизу, надеясь, что она сможет ему помочь. Но Лиза хранила инкогнито и упрямо молчала, прячась за шалью. Когда Аванес понял, что Васильчиков с мастеровым не отстанут, то отдал им запасное колесо, которое возил с собой на всякий случай.

Кибитку починили, и отряд двинулся дальше, но теперь он представлял собой огромную толпу, штурмовавшую хребет всяк на свой лад. Эта тактика себя не оправдала. Оказавшись перед почти отвесной стеной очередного уступа, толпа остановилась.

Милиционеры умели подниматься даже там, где это казалось невозможным, и всегда оказывались впереди. Если отрядные лошади выбивались из сил и часто останавливались, не желая идти дальше, то с виду невзрачные кони горцев преодолевали подъемы без труда, а когда хозяева их останавливали, то вертелись от нетерпения или безмятежно пощипывали редкую траву.

– Кентавры, – говорил о горцах Граббе.

– Дикий народ.

А тем временем несколько горцев стояли над уступом, в который уперся отряд, и насмешливо поглядывали на остальных.

– Не пройдут, – говорил один.

– Залезут, – спорил другой.

– Но до Ахульго все равно не дойдут.

– Куда им. Да еще с пушками…

– Не втащат…

– Посмотрим. Этому генералу сильно Шамиль нужен.

– Пусть попробует взять, – усмехался милиционер.

– Многие уже пробовали. Шамиль – как ящерица, за хвост схватят – думают, поймали, а в руке один хвост и остается.

Милютин с топографом сумели забраться еще выше. И теперь Алексеев набрасывал маршрут похода, а Милютин рисовал. Художник он был неважный, но старательный. По крайней мере, эти рисунки могли пригодиться ему в дальнейшем, чтобы восстановить картину событий.

Только взглянув на отряд сверху, Милютин увидел, как он велик и сколько всякого люду в нем собрано. Если батальоны разных полков еще можно было отличить по цвету погон, то милиция от казаков была почти неотличима. Кроме того, в отряде было множество людей, о которых Милютин ничего не знал. Горцы, какие-то господа в цивильной одежде, наемные возчики со своими арбами, незнакомые офицеры. Был даже один верблюд, неизвестно каким образом оказавшийся в отряде, но по всему было видно, что черводарский – столько всего было нагружено на это степенное животное.

Под рисунком, изображавшим движение отряда, Милютин приписал: «При занятии возвышенностей пехота перестраивается в ротные колонны по той причине, что для мелких частей передвижения удобнее, чем для густой колонны, которая может двигаться только по широким дорогам».

– Жарко, – сказал Алексеев, снимая сюртук.

– И ни деревца, где укрыться.

Теперь и Милютин почувствовал, как печет солнце. Странно было, что на такой жаре еще что-то могло двигаться. Не было даже ветерка, чтобы освежить разгоряченных, истекающих потом людей. Только огромное пыльное облако клубилось над отрядом, скрывая от глаз его конец.

А высоко в небе безмятежно парили стервятники. Они уже высмотрели добычу и ждали теперь, когда их оставят наедине с павшей лошадью.

Граббе понял, что так он не скоро доберется до перевала. И в дело были пущены саперы. Они явились с порохом и инструментами, в помощь им отрядили по команде рабочих от каждого батальона.

Саперы наметили будущую дорогу и начали взрывать пороховыми минами утесы. Остальные расчищали дорогу от камней и разбивали кувалдами мешающие выступы. Дорога разрабатывалась с таким расчетом, чтобы можно было везти артиллерию парными быками в две упряжки и конными тройками.