Ахульго

Старики тоже наотрез отказались уходить.

– Думаете, от нас никакой пользы? – говорили они молодым.

– Хоть камень-то кинуть сможем!

– И кинжал держать пока умеем.

– Из ружья тоже не промахнемся.

– Это там, за рекой, от нас будет мало пользы, а здесь мы еще пригодимся! – убеждал рвавшийся отличиться Курбан.

Он готов был драться за двоих, чтобы никто не упрекнул его в том, что он отправил своего сына на кутан с молодой женой и овцами. Курбан получил известие, что у него родился внук, которого назвали в честь покойного отца Курбана, и готов был теперь на все.

Но стариков на вылазки не пускали. У них была другая работа – восстанавливать по ночам то, что пушки повреждали днем. Им помогали мальчишки, подавая камни и таская воду. Воду черпали из хранилища девочки, и мальчишки старались перед ними храбриться, рассказывая о том, как опасно на передовых позициях и что им тоже разрешают стрелять. И это было правдой. Мальчишки постарше научились стрелять не хуже взрослых. Но стреляли они по ночам, когда орудийная канонада немного стихала. Мальчишкам часто удавалось разглядеть то, что не всегда замечали взрослые, – искру огнива, которым солдаты раскуривали трубки, блеск штыка в лунном свете, медаль или пуговицу, на которую падал отсвет скрытого за валунами костра. И среди самых метких был Джамалуддин. Об этом говорили даже девочки, хотя некоторые считали, что про Джамалуддина так говорят, потому что он сын Шамиля. А синеглазая красавица Муслимат втайне им гордилась и всегда защищала. Джамалуддина она считала героем и своим будущим женихом, потому что не раз слышала, как их матери шутили по этому поводу.

Иногда через переправу поступала помощь. Каждый аул старался поддержать защитников Ахульго, присылая что мог. Помощь шла из самых дальних аулов, даже из Чиркея и Эндирея. С помощью приходили и ополченцы, которые вливались в ряды защитников Ахульго.

Неожиданно пришел целый караван. Это явился Ахбердилав. Он привез на Ахульго трофеи, захваченные горцами в Удачном. На шестидесяти ослах, пригнанных из Игали, прибыли пули, порох, мука, зерно и другие припасы, собранные Ахбердилавом в окрестных селах. Кроме того он привел пополнение, состоявшее из преданных Шамилю людей.

На Ахульго воспряли духом. Защитники крепости видели, что они не забыты, что весь Дагестан старается им помочь.

– Наши люди нападают на их транспорты на всех дорогах, ведущих к Ахульго, – рассказал Ахбердилав.

– Не дают отрядам покоя ни днем, ни ночью.

– Но они все равно проходят, – говорил Шамиль.

– Разве так надо нападать?

– Они делают, что могут, – объяснял Ахбердилав.

– Портят дороги, разрушают мосты, прячут в горах быков и лошадей, чтобы не давать для перевозок.

– Последний отряд пришел от самого Самура, – мрачно сказал Шамиль.

– И никто не смог ему помешать. Скоро тут будет больше солдат, чем у нас пуль.

Ахбердилав помолчал, не решаясь открыть Шамилю еще более печальные новости. Но затем решился.

– Имам, – сказал он, с трудом выговаривая слова.

– Ты должен знать, что многие уже не верят, что армию белого царя можно победить.

– Не верят? – изумился Шамиль.

– Армия Надир-шаха была во много раз больше, и наши предки ее разбили.

– После того, как Граббе взял Буртунай и Аргвани, отступники подняли головы, – с горечью говорил Ахбердилав.

– Пару таких голов я снял, но их становится слишком много.

– Если Аллаху будут угодны наши старания, то мы доберемся и до них, – пообещал Шамиль.

– Если у тебя есть еще плохие новости, говори скорее.

– Несколько сел даже вернулось в подчинение ханам, не имея сил с ними бороться, – рассказывал Ахбердилав.

– А тем временем войска исправляют испорченные дороги и прокладывают новые, чтобы Граббе получал все необходимое как можно быстрее. К тому же прошел слух, что разгромлена Сурхаева башня и вот-вот падет само Ахульго.

– Ахульго не падет никогда, – воскликнул Шамиль.

– Это не просто гора. Это больше, чем гора. Это – сердце Дагестана.

Глава 97

Лиза жила на женской половине дома и понемногу осваивалась с жизнью в красивом Игали. Женщины, которые поначалу на нее косились и не хотели иметь с ней ничего общего, тоже смягчились, видя, как она страдает и плачет ночи напролет. Они не совсем понимали, чего она так убивается, ведь жила Лиза на правах гостьи и ни в чем не нуждалась. Но была в ней какая-то загадка, и женщины это чувствовали. Уж очень разные были Лиза и Аванес, который называл ее своей женой. Разве так ведут себя жены при живых мужьях?

Аванес тоже не чувствовал себя пленником, разве что ему твердо дали понять, чтобы он не выходил за пределы села.

– Почему? – деланно удивлялся Аванес.

– Война, – отвечали ему.

– Не хотим рисковать кунаком.

Узнав, что Аванес разбирается в порохе, его привели на пороховой завод, который был в Игали уже много лет.

Аванес критически осмотрел доморощенное производство, усомнился в качестве составных частей и заявил, что порох неправильно сушат. Как сушить правильно, он и сам не знал, помнил только, что английский порох был не таким зернистым, да и цвета был какого-то другого. Его просили объявить правильный рецепт, но вместо этого Аванес обещал прислать хороший порох, когда его освободят и вернут в Шуру.

Ружья, которые изготовляли здесь же, в Игали, мастера-даргинцы из знаменитого аула оружейников Харбук, показались Аванесу слишком легкими.

– Легкие, – подтвердили оружейники.

– Зато бьют дальше русских тяжелых.

– Почему это? – удивился Аванес, вертя в руках горское ружье.

– Потому что нарезные, – объяснил оружейник, который как раз и занимался тем, что делал в очередном стволе винтовые нарезы. Для этого у него был специальный стержень, из одного конца которого торчали металлические шипы, а на другом была рукоять для вращения.

– А штык где? – вопрошал Аванес.

– Здесь, – похлопал по своему кинжалу мастер.

Однако Аванес все равно сомневался в превосходстве горских ружей. Но теперь уже потому, что вид у них был не для продажи – простой восьмигранный ствол и короткий приклад.

– Ружье должно быть красивым, – заявил он.

– Думаете, я настоящих ружей не видел?

– Отправь его в Кубачи и хорошенько заплати – будет не ружье, а сокровище, и насечкой узорной покроют, и в серебро-золото оденут, и слоновой костью обложат, – советовали оружейники.

– Но нам воевать надо, а не на пирах красоваться.

Готовые ружья испытывали за селом, у сосновой рощи. И Аванес быстро убедился, что горские ружья удобны, бьют далеко и метко, но ему все равно казалось, что со штыком оно как-то надежнее На готовом стволе каждый мастер ставил свое клеймо. И он поостерегся бы это делать, если бы не был уверен, что его ружья – настоящие.

Лиза продолжала горевать о своей несчастной доле и ждала нового, еще более ужасного удара судьбы. Но все было не так страшно. Лиза часами сидела у окна, наблюдая за жизнью аула. Сначала ей все казалось странным и чужим. Затем она начала замечать, что все необычное имеет свой смысл и причину. Женщины тоже становились ей понятнее и ближе, и, наконец, она увидела, что они такие же, как и все остальные женщины, будь то в Петербурге или Париже. И разница лишь в том, какой отпечаток накладывают на них обычаи, потребности горской жизни и окружающая их природа. Но и во всем этом проглядывали единая для всех женщин суть, которая заключалась в любви, красоте, семье и детях, и такая же единая для женщин ненависть к войне, лишавшей их всего, ради чего они жили.