Ахульго

Ночью пронесся слух, что Врангель потерпел неудачу. А перед рассветом вновь загрохотали пушки. Они били так часто, что не было слышно даже эхо. Хаджи-Мурад помолился и отправился в главный лагерь узнать, чем кончилось дело.

Лагерь сам теперь напоминал поле сражения. Повсюду лежали раненые, отовсюду несли погибших. Вокруг царили растерянность и уныние.

Ротные командиры проводили переклички, прежде чем подать рапорт о потерях.

– Федяев?

– Погиб, – отвечали из строя.

– Лыков?

– Здесь я.

– Прасковьин?

– Здесь.

– Левандовский?

– Убит.

– Плотников?

– Без вести пропал.

– Берг?

– В лазарет понесли Максимку.

– Киселев?

– Здесь!

Ротный удивленно поднял глаза.

– Ты же раненый был.

– Контужен только, – ответил Киселев.

– Пустяшное дело.

Хаджи-Мурад ехал дальше.

Роты, не участвовавшие в деле, занимались своими делами. Одни варили кашу в котелке над костром, другие чистили ружья, третьи чинили одежду. Были и такие, что спали после того, как всю ночь выносили раненых и убитых.

Один солдат, уснувший под яблоней, приоткрыл глаза, услышав, как фыркнул конь Хаджи-Мурада. Увидев горца, солдат вскочил и схватился за ружье с криком «Горцы!»

– Отставить! – остановил его фельдфебель, узнавший Хаджи-Мурада.

– Извиняйте, господин прапорщик, – сказал фельдфебель Хаджи-Мураду.

– Утомились солдатики. Уже своих за мюридов принимают.

Хаджи-Мурад и бровью не повел и продолжил свой путь.

Из садов поднимался легкий дымок и доносился запах свежего хлеба. Чуть поодаль, у берега речки, повара разделывали коровью тушу.

А еще дальше, на небольшом поле, двое солдат поливали грядки из кувшина.

– Это что? – спросил их Хаджи-Му-рад.

– Огурцы, ваше благородие, – отвечали солдаты.

– Авось, поспеют, пока Шамильку возьмем.

Хаджи-Мурад ехал дальше и краем глаза замечал, что солдаты и даже некоторые офицеры поглядывают на него с опаской и отчуждением. Хаджи-Мурад чувствовал, что после неудачного штурма в нем видели уже не союзника, а тайного сторонника Шамиля хотя бы потому, что Хаджи-Мурад тоже был горцем. Затем он снова услышал перекличку.

– Мищенко, подпоручик?

– Убит их благородие.

– Григорьев?

– Здесь!

– Кумовой?

– Ранен.

– Рублев?

– Не нашли…

– Как – не нашли? Ему же, ефрейтору, через месяц в отставку?

– Небось, с кручи сорвался, царство ему небесное.

– Ямщиков?

– В лазарете.

– Дерюгин?

– Пропал.

– Мордовин?

– Тута!

По обрывкам разговоров, по тому, сколько тел лежало перед отрядным священником, читавшим над погибшими молитвы, по мрачным лицам командиров, по переполненному лазарету Хаджи-Мурад прикидывал потери Граббе. Выходило, что из строя выбыла почти половина колонны Врангеля, тысячи две солдат, не считая офицеров. Офицеры называли это неудачей, Хаджи-Мурад считал это поражением.

Объезжая лазарет, Хаджи-Мурад наткнулся на страшную картину. На задворках стояло несколько корзин, из которых торчали ампутированные конечности. Хаджи-Мурад невольно отвел глаза и пришпорил коня. Эта сторона войны обожгла даже его храброе сердце.

Он миновал овраг и увидел своего знакомого. Это был Стефан, который сидел на пне у костра и задумчиво курил папиросу.

– Салам алейкум, – поздоровался с ним Хаджи-Мурад, останавливая коня.

– А, джигит! – улыбнулся Развадовский вставая.

– Салам. Давно не виделись.

– На Ахульго ходил? – спросил Хаджи-Мурад.

Стефан показал перевязанную руку.

– Ранен я.

– А труба твоя где?

– Отдыхает.

– Хорошо, – кивнул Хаджи-Мурад.

– Теперь вам не до музыки.

– А сам что? – спросил Стефан.

– Пойдешь на Ахульго?

– Не пускают, – покачал головой Хаджи-Мурад.

– Подожду, пока солдаты кончатся.

– Долго ждать придется, – сказал Стефан.

– Скажи лучше, сколько Шамиль продержится?

– Аллах знает, – развел руками Хаджи-Мурад.

– Вы лучше домой идите, мы тут сами разберемся.

– Раньше надо было разбираться, – сказал Развадовский.

– Мы бы сюда и не сунулись. А теперь, брат, поздно. Теперь для Граббе – пан или пропал.

– Пропал, – хитро улыбнулся Хаджи-Мурад.

– Даже если Шамиля победит, и то пропал.

– Как это? – не понял Развадовский.

– Увидишь, – ответил Хаджи-Мурад и тронул коня вперед.

Озадаченный музыкант смотрел вслед известному джигиту и силился вникнуть в его слова. Кавказские премудрости были ему непонятны, но все яснее становилось другое – Шамиль сам превращался в какую-то исполинскую гору, которую невозможно было одолеть. И Стефан молил Бога, чтобы никто больше не пытался это сделать, чтобы кончились эти ужасные штурмы, чтобы отряд вернулся назад, а он, музыкант Стефан Развадовский, вернулся в свой отчий дом в Польшу. Но пока это было невозможно, и Стефан утешал себя тем, что его труба хотя бы не играла «в атаку», а только «все назад».

Хаджи-Мурад проехал через сады, с недоумением оглядываясь на свежие пни, миновал пекарню, которую топили дровами из фруктовых деревьев, и остановился на краю сада, у больших камней, с которых открывался вид на оба Ахульго.

Хаджи-Мурад долго смотрел на эти горы, будто ожидая, что они откроют ему свою тайну. Но горы молча залечивали свои раны. И вдруг Хаджи-Мураду до боли захотелось оказаться там, на Ахульго, среди свободных людей, среди мужчин, которыми мог гордиться весь Дагестан и которых уважали даже их противники.

Вдруг цепкий слух Хаджи-Мурада уловил какой-то шорох. Хаджи-Мурад резко обернулся в седле, успев выхватить свою верную саблю. Вокруг никого не было. Хаджи-Мурад поднял глаза вверх и увидел перепуганного мальчишку, который сидел на выступе, прижимая к себе подзорную трубу. Хаджи-Мурад приподнялся в седле и снял мальчишку с камня.

– Не убивайте, дяденька! – с трудом выговорил Ефимка.

– Не бойся, – сказал Хаджи-Мурад, опуская мальчишку на землю.

Он взял у Ефимки трубу и посмотрел в нее на Ахульго. Теперь он видел фигурки людей, мужчин и женщин, которые восстанавливали то, что разрушили пушки. Хаджи-Мурад навел трубу получше и различил девочку, которая обходила с кувшином людей, помогая им утолить жажду. Прапорщик приник к окуляру, находя на Ахульго все новые интересные подробности. Эта труба была чудесным изобретением, она доставала туда, куда не долетали пули.

– Бери! – сказал Хаджи-Мурад, протягивая мальчишке золотую монету.

Но рядом уже никого не было. Хаджи-Мурад удивленно оглядывался, пока не убедился, что мальчишка исчез. Тогда он решил, что заплатит мальчишке даже больше, когда встретит его в лагере, а пока его манило Ахульго, и он снова направил волшебную трубу на загадочную гору.

Глава 100

На хуторе Айдемира все было тихо. Младенец рос, а Парихан училась быть матерью. Ей очень не хватало других женщин, с которыми можно было бы поделиться радостями и заботами. Только оставшись одна на затерянном в горах хуторе, она почувствовала, как много для женщины значат мать, сестры, подруги. Хабиб помогал ей, как мог, но он и сам был еще слишком молод, да и не обо всем его можно было попросить. Он видел, как трудно приходится его жене с грудным младенцем, и хотел отвести ее в какой-нибудь аул, еще не покинутый людьми. Но Парихан упрямилась. Она говорила, что не может идти с ребенком неизвестно куда, по раскаленным горам, тем более когда кругом война. Но в душе она боялась другого, что Хабиб, если удастся ее пристроить к добрым людям, сразу же уйдет на Ахульго.