Ахульго

– Тут и другие меры не помешают, – советовал Галафеев.

– Попробовать приласкать Шамиля, а там видно будет.

– Опять теории! – негодовал Граббе.

– Сыт по горло! Головин советует, Чернышев указывает, а как – никто не говорит. Ермолова в гении произвели, а где результат? Как заварил кашу, так скоро четверть века будет, как расхлебываем, а толку никакого.

– И все же, если под благовидным предлогом начать переговоры… – стоял на своем Галафеев.

– Что? С кем? – продолжал шуметь Граббе.

– С этим бунтовщиком, смутьяном?

– С противником, – развел руками Галафеев.

– Кто бы он ни был.

– Много чести.

– Так ведь и крови немало, – сказал Лабинцев.

– Уж сколько лет горцев шапками закидываем, а воз и ныне там, – сказал Попов.

– Да и шапок уже не хватает.

– Ядрами их надо закидывать, а не шапками, – сказал Граббе.

– Транспорты прибыли?

– Ждем, – ответил Пулло.

– На Ахульго ядер не напасешься.

– Переговоры, – напомнил Лабинцев.

– И вы того же мнения? – обернулся Граббе к Пулло.

– Если рассудить, то нам тяжело, а им-то там совсем туго, – сказал Пулло.

– Глядишь, и поймут, что деваться некуда.

– Генерал Фезе уже вел с ним переговоры, – поморщился Граббе.

– Шамиль его вокруг пальца обвел да из гор выдворил.

– Это только по внешности будут переговоры, – успокаивал командующего Пулло.

– А на деле – тот же ультиматум. А пока Шамиль будет думать, и транспорты со снарядами подоспеют, и мы левый берег займем.

– Капитуляция! – стукнул кулаком по столу Граббе.

– А вам, господа, мое почтение.

Все козырнули и вышли, кроме Милютина, которому Граббе велел остаться и писать ультиматум.

Взволнованный открывающимися перспективами, Граббе никак не мог сформулировать свои требования в надлежащей форме. Он понимал, что этот документ может стать частью истории, и желал придать ему сообразное величие. Составив первый вариант, он обнаружил, что забыл упомянуть в нем императора, а это было непростительной ошибкой в смысле дальнейшей карьеры генерала. Головиным можно было пренебречь, но государь должен был ясно присутствовать. Управившись с императором, Граббе заново перечитал документ и обнаружил, что упустил окружение имама, судьбу которого тоже надлежало определить. Потом Граббе вспомнил про оружие, которого непременно следовало лишить горцев, прежде чем брать их в плен. Кроме того, Граббе решил предначертать будущность и самого Ахульго – этого грозного бастиона мятежных сил. Граббе с удовольствием сравнял бы его с землей, будь такая возможность. Но так как это было немыслимо, то Ахульго нужно было каким-то образом обуздать, взять в плен, изъять у горцев, хотя бы в виде контрибуции, и подчинить императору.

Джамалу предстояло оставаться в лагере до утра, и ему разрешили пойти проведать своего сына Исмаила. Джамал нашел его в палатке, стоявшей в ашильтинских садах. Исмаил несказанно обрадовался, увидев отца. И еще сильнее, когда узнал, что, может быть, дело скоро закончится миром. Служба его тяготила, и, хотя он занимался лишь набором черводаров – перевозчиков грузов со своими арбами, на душе у него скребли кошки каждый раз, когда он слышал сигналы горна, зовущие солдат в атаку.

Исмаил хотел еще многим поделиться с отцом, но им помешал Биякай. Отрядный переводчик как бы случайно завернул в палатку к земляку, деланно радовался встрече с Джамалом и заводил длинные разговоры, пытаясь узнать у него, как обстоят дела Шамиля, каковы его силы, сколько на Ахульго семейств, хватает ли им еды и многое другое, что могло заинтересовать отрядное начальство. Но Джамал был человеком опытным и отвечал уклончиво. Он ссылался на то, что сам на Ахульго не был, а только слышал что-то от человека, которого прислал к нему Шамиль с просьбой отправиться к Граббе и предложить ему вступить в переговоры.

Биякай не хотел уходить ни с чем, и принялся убеждать Джамала в том, что горцы сами навлекли на себя ужасные бедствия. Он расписывал все выгоды службы царю и выставлял Шамиля смутьяном, подбивающим народ на войну из личных для себя выгод. Утверждал, что ханы вовсе не тираны и деспоты, а богобоязненные люди, пекущиеся лишь о благе своих подданных, а мюриды – чистые разбойники, алчущие чужого добра. Биякай еще долго рассуждал в том же духе, пока Джамал не спросил его:

– Выходит, во всем виноваты простые горцы, а ханы и их хозяева – генералы не виноваты ни в чем?

Так ничего и не добившись, Биякай начал зевать, а затем и вовсе отправился спать в свою палатку. Утром ему предстояло перевести письмо, которое Граббе собирался отправить Шамилю.

Джамал говорил с сыном, узнавая о его жизни в лагере и о том, что могло быть полезно имаму. Среди прочего Исмаил рассказал, что солдатам опротивела эта война, что в отряде много людей, не согласных с действиями Граббе, что есть и такие, кто готов сам перейти к Шамилю, если представится возможность, и что чем дольше держится Ахульго, тем сильнее брожения в отряде, уставшем от бессмысленного братоубийства. К тому же ропщет милиция, чувствуя, что ей не доверяют, а лошадям уже не хватает корма. Было далеко за полночь, когда Исмаил ненадолго ушел и вернулся со своим приятелем – Михаилом Нерским.

– Это Михаил, хороший человек, – сказал Исмаил, представляя Нерского своему отцу.

Джамал с подозрением посмотрел на перебинтованную голову Нерского, не понимая, как друг его сына, если он хороший человек, может воевать с горцами.

Но когда Нерский рассказал ему свою печальную историю, Джамал рассудил, что и бывшие враги часто становятся верными друзьями. А здесь перед ним был почти готовый перебежчик, воевавший не по своей воле. Но история Михаила на этом не заканчивалась. Он слышал о Джамале как об уважаемом и значительном в горах человеке, а потому решился просить его о помощи.

– Что я могу для тебя сделать? – спросил Джамал.

– Моя жена у вас в плену, – сказал Нерский.

– Жена? – не поверил Джамал.

– По всей видимости.

– Михаил показал Джамалу медальон с портретом Лизы.

– Помогите, прошу вас. Она ни в чем не виновата.

– Но как женщина оказалась здесь, на войне? – недоумевал Джамал.

– Она необыкновенная женщина, – вздохнул Нерский.

– Только не горянка, а то бы послушала меня, своего мужа, и была бы в безопасности.

И Нерский рассказал Джамалу все, что знал и предполагал, особенно про историю с маркитантом.

– Аванес? – вспомнил Джамал.

– Армянин?

– Вы его знаете? – обрадовался Михаил.

– Еще как знаю! – улыбнулся Джамал.

– Кунак.

– Обещайте помочь мне, почтенный Джамал, – с надеждой в голосе попросил Нерский.

– Сейчас у меня ничего нет, но после я сделаю для вас все, что будет в моих силах!

– Мне ничего не надо, – сказал Джамал.

– Только обещай больше не воевать с горцами.

– Клянусь, – приложил руку к сердцу Нерский.

– А для друга моего сына я сделаю все, что смогу, – заверил Джамал.

Наутро Джамала вызвали в штаб и вручили запечатанный сургучом конверт с посланием для Шамиля.

Глава 103

Пушки неожиданно замолчали. С передовых постов на Ахульго увидели, что к ним, размахивая флагом, направляется парламентер. Он сообщил, что Граббе согласен на переговоры.

По Ахульго прокатился вздох облегчения. Люди радовались, что этот кошмар вот-вот закончится и наступит долгожданный мир. Женщины принарядились и покинули свои подземные жилища, навещали родных и знакомых, радовались солнцу, которым давно уже наслаждались лишь украдкой. Лица их были бледны, но глаза искрились надеждой. Наступала новая жизнь, без ядер, смертей и постоянного страха.