Ахульго

– Все те же, – ответил Пулло, – только многократно увеличенные: засады да завалы.

– Выходит, надобно двинуться стремительно и налегке, – сказал Лабинцев.

– А обоз оставить здесь.

– Я тоже полагаю, что в лесу надо не только защищаться, а и нападать, – сказал Граббе.

– И чтобы ничего не отягощало движения.

– Горская тактика, – делился опытом Пулло, – набег и быстрый отход.

– Решено. Для атаки аула назначаю два батальона Кабардинского полка, – приказал Граббе, обращаясь к Лабинцеву.

– Будет исполнено, ваше превосходительство, – кивнул Лабинцев.

– А также две роты Куринского полка, – продолжал Граббе, обращаясь уже к Пулло.

– Две роты, – повторил Пулло.

– А как прикажете насчет орудий?

– Двух будет достаточно и для отряда не слишком обременительно, – заключил Граббе.

– Насчет остального распорядитесь сами. Помните только, что здесь, где каждый куст таит смертельную опасность, успех дела зависит от быстроты, решимости и вашей распорядительности.

Отряд, назначенный для набега на Саясан, снялся с места на рассвете. Преодолев лесистую возвышенность без выстрела, Лабинцев надеялся, что дойдет до места так же легко, как в прошлый раз. Уже виден был и сам аул, стоявший над рекой. А немного южнее, на мысу между двумя балками, возвышалось главное укрепление Ташава-хаджи. Как и первое, оно было построено из дерева, но превышало его размерами. По углам толстой бревенчатой ограды были устроены башни с бойницами, а главная башня в несколько ярусов стояла внутри укрепления. Все подступы к укреплению были в несколько рядов защищены рвами, завалами и засеками – заграждениями из деревьев, лежавших кронами вперед. Единственная тропа к укреплению шла через аул и тоже была перекопана и завалена.

На спуске к аулу отряд был встречен сильным ружейным огнем. Но сам аул горцы не защищали, засев в укреплении и на высотах позади него.

Не обращая внимания на пальбу, Лабинцев приказал:

– Скорым шагом, в атаку, марш!

Добравшись до балки перед аулом, отряд вынужден был остановиться, потому что огонь усиливался, и уже были убитые и раненые.

Лабинцев пустил в ход артиллерию, роты куринцев послал в обход, а сам с батальонами Кабардинского полка двинулся напролом, через аул.

Штурмуя завалы и преодолевая ожесточенное сопротивление, Лабинцев приближался к укреплению.

Васильчиков, посланный Граббе с отрядом, держался поблизости от Лабинцева. Ему велено было стать глазами и ушами генерала, чтобы в точности доложить о ходе дела, а Милютин просил его обратить особое внимание на то, как дерутся горцы и какие приемы они применяют. Васильчиков старался исполнять возложенные на него поручения, но Лабинцев, усердно работавший шашкой, обозвал его «белоручкой», и князю пришлось оставить свои наблюдения перед необходимостью боя. Однако попасть в самые жаркие схватки Васильчиков так и не успел, хотя и стремился, втайне надеясь отделаться легкой раной. Зато яркие картины боя навсегда запечатлелись в его памяти.

Вот, казалось бы, горцы повержены и отступают, но вдруг откуда ни возьмись выскакивает новая ватага и с криками «Алла!» бросается прямо на штыки. Или вроде бы смолкла стрельба, патроны у горцев кончились, и их можно брать голыми руками, а они вдруг бросаются на егерей, отнимают у них ружья и бьются их же штыками.

Еще одна партия горцев неожиданно выскочила из лесу и ринулась на артиллерийскую батарею. Они были уже в нескольких шагах от пушек, когда их сразил залп картечью.

Но одна сцена особенно поразила не только Васильчикова, но и всех остальных, участвовавших в ней или видевших ее. Несколько окруженных у завала горцев, сделав последние выстрелы, вдруг вышли навстречу егерям. Привязавшись друг к другу ремнями, решив скорее вместе умереть, чем сдаться, они надвинули на глаза папахи и с пением «Ла илагьа илла ллагь!» ринулись в свой последний бой.

Васильчиков остолбенел от изумления посреди звона, искр, криков, стонов и выстрелов. А когда все кончилось и он пришел в себя после кровавого финала, то не мог поверить, что сам остался цел и невредим и что следы крови на его одежде – не знаки его ранений, а ужасные отметины войны. А вокруг лежали десятки убитых, стонали раненые, бились в предсмертных судорогах лошади.

В конце концов это укрепление Ташава-хаджи постигла участь прежнего. Горящие строения были горцами оставлены, а затем разрушены Лабинцевым. Аул Саясан тоже был предан огню.

Однако на этом сопротивление не прекратилось. Вокруг продолжалась перестрелка. А когда на помощь Ташаву подоспел Галбац с мюридами и ополченцами, горцы начали теснить Лабинцева. Подоспей Галбац раньше, дело могло сложиться совсем иначе, но и теперь, считали наибы, не все еще было потеряно.

– Надо придавить его в лесу, – сказал Галбац.

– Я пошлю людей.

– Пусть лучше обойдут их лагерь, – ответил Ташав.

– А в лесу мы и сами справимся.

– Вам и без того досталось, – отговаривал Али-бек.

– Было бы хуже, если бы Граббе сразу пошел на Ахульго, – отвечал Ташав.

– А теперь мы заставим его вернуться.

Наибы решили не давать Граббе покоя и нападать на его войска везде, где была возможность.

Перестрелка становилась все жарче. Почувствовав, что горцы значительно усилились, Лабинцев приказал отступать.

«Назад! Назад!» – запели горны, и войска начали отходить. Но горцы теперь бросались и на авангард, и на арьергард, не давая Лабинцеву собрать отряд в единую колонну.

Граббе нервничал, ожидая развязки. Он слышал отдаленную пальбу, эхом докатывались до лагеря орудийные залпы, а затем в небо стал подниматься густой столб дыма.

– Дело сделано! – потирал руки Граббе.

Он призвал Милютина и, убедившись, что он может писать, принялся диктовать записи в журнал военный действий:

«Желая воспользоваться расстройством партии Ташава-хаджи, чтобы нанести ему решительный удар, я намерен сего же числа в пять часов пополудни, двинуться в самый центр земли ичкерийцев, к главному их аулу Беной, наиболее содействовавшему замыслам Ташава-хаджи, и наказать как это селение, так и все прочие непокорные деревни, лежащие на этом пути».

В генеральскую палатку вошел взволнованный Пулло:

– Позвольте доложить, ваше превосходительство… – начал полковник, отдавая честь.

– Что? – оторвался от приятного занятия Граббе.

– Взяли мятежника?

– Перестрелка усиливается.

– С чего бы это? – удивился Граббе.

– По полученным сведениям, Шамиль прислал подкрепление.

– Подкрепление? – не поверил Граббе.

– Разве Ташав не разбит?

– Вестовые сообщают, что укрепление взято, – докладывал Пулло.