Ахульго

– Но отряд спешно возвращается под сильным огнем неприятеля.

– Чего же вы тогда стоите? – рассердился Граббе.

– Немедля выступайте навстречу!

– Слушаюсь, – козырнул Пулло и поспешил выполнять приказ.

«В поход!» – запел горн, и остававшиеся в лагере войска начали быстро строиться. Граббе вышел отдать последние распоряжения. Но выступать войскам не пришлось. Через несколько минут из леса появился сильно потрепанный отряд Лабинцева, преследуемый отрядами горцев. Пропустив своих, батальоны заняли позицию и открыли сильный огонь по показавшимся из лесу мюридам.

– Ну как? – спрашивал Граббе, обнимая вернувшегося невредимым Лабинцева.

– Все бы хорошо, ваше превосходительство… – отвечал полковник, жадно отпивая из фляги воды.

– Так что? – допытывался Пулло.

– Славное было дело, – говорил Лабинцев, переводя дух.

– Наша взяла. Уже собирались возвращаться, а тут мюриды от Шамиля явились.

Граббе слушал полковника и все больше досадовал, что дело оборачивается не так, как он предполагал.

«Надо было идти самому, всем отрядом, – думал Граббе, слушая сбивчивый рассказ полковника.

– Этим бы только шашкой махать, а настоящая стратегия им не по зубам».

Выдержав тягостную паузу, Граббе спросил:

– Выходит, надо возвращаться?

– Положение вынуждает, ваше превосходительство, – кивнул Пулло.

– А с Ташавом мы покончили, можете не сомневаться.

– Что же нам тогда мешает двинуться дальше? – вопрошал Граббе.

– Леса, – объяснял Лабинцев.

– Там каждый босяк может роте препятствовать, и притом безнаказанно. Да вы ведь, ваше превосходительство, и сами видели.

– Ни за что людей потеряем, – согласился Лабинцев.

– Лучше бы – назад, – убеждал Пулло.

– А уже из Внезапной, укомплектовав батальоны, в Дагестан, на Шамиля.

Это нарушало планы Граббе, который спешил померяться силами с Шамилем, а теперь не был уверен, что одолел его наиба. Однако делать было нечего, движение вперед грозило катастрофой, когда о Шамиле пришлось бы и вовсе забыть.

Тем временем Васильчиков, возбужденно размахивая руками, описывал невероятные боевые сцены Милютину.

– Поверь мне, шли, как заколдованные! Связались ремнями, как судьбой, и пели! От них пули отскакивали, пока пушку не навели!

Он уже сам не знал, что было правдой, а что вымыслом, и продолжал рассказывать фантастические вещи:

– А потом сам Ташав, будто на крыльях вознесся, укрепление ведь горело уже… И на меня, с кинжалом!..

– А ты? – жадно спрашивал Милютин.

– А я в него из пистолета!

– Убил?

– Не знаю, – ворошил свои волосы Васильчиков.

– Или не взлетал он… Я будто сознания лишился, когда все это увидел. Думал, что сам уже убит и мне все это с того света видится.

Милютин все еще слушал Васильчикова, который никак не мог успокоиться, когда в палатку вернулся Граббе.

– Поручик! – гневным голосом прервал беседу приятелей генерал.

– Слушаю, ваше превосходительство, – вскочил Милютин.

– О предполагаемом движении на Беной из журнала вычеркните, – велел Граббе.

– Это потом как-нибудь.

– Будет исполнено! – ответил Милютин, беря в руку перо.

– На что прикажете заменить?

– Да хотя бы вот на что… – Граббе на мгновение задумался, а затем стал диктовать.

– Война – это искусство маневра. Противник поджидает нас в своих дремучих лесах, но мы обманем его расчеты и вернемся на время в крепость Внезапную.

Глава 57

Следуя своей тактике, Граббе приказал усилить заградительную цепь и сделать вид, что войска располагаются на ночлег. А когда наступила глубокая ночь, велел сняться с места с соблюдением совершенной тишины и быстро двигаться обратно.

Граббе казалось, что маневр был произведен успешно, но не успел отряд пройти и версту, как попал под перекрестный огонь. В суматохе отряд отступил к аулу Рогун-Кажа, где оставался до рассвета, отстреливаясь от невидимого противника. Наутро, собрав раненых и похоронив убитых, среди которых оказался и проводник отряда, Граббе приказал выступать на Балансу. Но прежде, в отместку за свои неудачи, велел сжечь аул, а заодно и соседний – Бильты.

Ташав и Галбац сделались теперь хозяевами положения. Один преследовал отступающего противника по левой стороне реки Ямансу, а другой – по правой.

Граббе отступал в том же порядке, как и пришел: главная колонна шла по руслу реки, а по бокам ее защищали две колонны. Но отряд непрерывно обстреливался. Лабинцев и Пулло носились с кавалерией, отгоняя наседавших горцев, и несли потери.

Граббе все более свирепел, и сжигал пустые ичкерийские и ауховские аулы, мимо которых проходил. А Милютин делал значимые для военной теории выводы:

«Отступление есть всегда самое трудное и опасное действие в виду неприятеля, но в особенности в войне Кавказской. Даже после удачного нападения обратное следование через ущелья и леса не обходится никогда без кровопролития. Густые леса Чечни доставляют горцам такое выгодное прикрытие, что они безнаказанно, почти невидимые, окружают колонну, растянутую по узкой дороге. Напирая дерзко на арьергард, они в то же время стараются с флангов прорвать боковые цепи, чтобы врезаться в самую средину колонны, состоящую из обоза и артиллерии».

Выводы Милютина были отражением действительности. Жаркие перестрелки разгорались одна за другой, затем следовали дерзкие нападения горцев на колонны. И наскоки эти уже не могли предотвратить даже пушки со своей смертоносной картечью. Отряд вынужден был часто останавливаться, и тогда нападения на него еще более усиливались. Потери росли, а горцев становилось все больше, потому что к ним примыкали местные жители, жаждущие отомстить за разоренные аулы.

Граббе носился вперед и назад, но скоро бросил это опасное занятие, а Васильчикову начало казаться, что во всем отряде по-настоящему охраняют лишь самого генерала. И только бывалые солдаты хладнокровно отбивали атаки горцев и сами бросались на них в штыки. А если и гибли, то молча, с особым достоинством, как принято было на Кавказе.

Когда отряд миновал Балансу, горцы сделали еще один дружный натиск, вынудив отряд расстрелять в лесу почти все остававшиеся у него патроны. И только перейдя на другой берег, в сторону Внезапной, и добравшись до аула Ярыксу-Аух, отряд избавился от преследователей, как медведь от осиного роя, и расположился на ночлег.

Отступление обошлось отряду в восемь убитых и шестьдесят два раненых, среди которых было и пять офицеров. Жаль было и надежного проводника, которого некем было заменить. Потери горцев были неизвестны, но Граббе решил все же записать в их число несколько сотен. Кроме того, у Граббе было шестеро пленных, которые оказались мирными до того ауховцами.