Актеры-любители
Шрифт:
— Да этимъ не удержишь. Захочетъ убжать, такъ и безъ верхняго платья убжитъ, отвчалъ тотъ.
— Въ морозъ-то? Ну, вотъ еще.
— И на морозъ не посмотритъ.
— Да что-жъ ты меня пугаешь! Сказать разв гувернантк, чтобы та за своей шубкой приглядывала? А то чего добраго Любка въ чужой шуб…
— И это не поможетъ, Не то нужно длать.
А Люба въ это время еще спала.
Началось утреннее чаепитіе. Битковы сидли другъ противъ друга и молчали. Разговаривала только маленькая дочка Катя, сидя около гувернантки. Гувернантка обратилась къ Андрею Иванычу, прося его
— Теперь ему не до этого. Пойдете съ Катей гулять и сами ей купите, что надо. Я дамъ деньги.
Когда гувернантка съ двочкой вышли изъ-за стола, Дарья Терентьевна пристально посмотрла мужу въ глаза, подмигнула ему, сдлала тяжелый вздохъ и произнесла:
— Вотъ дла-то!
Андрей Иванычъ молчалъ.
— Надо что-нибудь длать, однако… опять проговорила Дарья Терентьевна.
И на это отвта не послдовало.
— Что-жъ ты молчишь, Андрей Иванычъ! возвысила она голосъ.
— Молчу, потому что вчера еще ршилъ, что длать.
— Потакать двчонк? Нтъ, нтъ, на это ужъ я ни за что не согласна.
— И ты должна быть согласна. Надоло ужъ мн все это!
— Пошлешь за мальчишкой и поклонишься ему? Ахъ, отецъ, отецъ! Взглянись въ зеркало, вдь ты ужъ старикъ, а хочешь унижаться передъ двчонкой съ мальчишкой. Неизвстно кого принять въ свою семью я несогласна.
— Сказалъ, что будешь согласна — и будешь!
Голосъ Андрея Иваныча былъ строгъ.
— Нтъ на это моего благословенія, не дамъ я своего благословенія! все еще не унималась Дарья Терентьевна.
— А я теб говорю, что дашь.
Андрей Иванычъ двинулъ стуломъ и вышелъ изъ-за стола, а черезъ полчаса ухалъ къ себ въ контору.
А Люба хоть и проснулась къ полудню, но съ постели такъ и не вставала. Горничная принесла ей въ комнату завтракъ и кофе. Кофе Люба выпила въ постели, а до завтрака не дотронулась. Дарья Терентьевна раза четыре приходила къ ней, чтобы осыпать ее бранью и упреками, но въ отвтъ ей Люба не проронила ни слова.
Такъ время прошло до обда. Къ обду явился домой отецъ и прямо прошелъ въ комнату дочери.
— Все еще валяешься? сказалъ онъ. — Вставай! Вечеромъ Плосковъ прідетъ. Я послалъ ему записку.
Дарья Терентьевна присутствовала тутъ-же.
— Ты что это? Ты потакать? Все еще не одумался? Нтъ, нтъ, я не согласна! Ни за что не согласна! завопила она.
У Любы мелькнулъ лучъ надежды. Она измнилась въ лиц, но все-таки еще не вря своему счастію, отвчала:
— Ежели вызовете его, чтобы читать ему нотаціи, то я ни за что не встану и не выду къ нему…
— Вставай, вставай и выходи обдать. Никакой ему нотаціи не будетъ, а только попрошу его, чтобы онъ поскоре убралъ тебя отъ насъ.
— То есть какъ это? недоумвала Люба.
— Пустъ скорй беретъ тебя въ чемъ ты есть и внчается съ тобой.
— Папенька! Голубчикъ! радостно воскликнула Люба.
Она хотла вскочить съ постели, но вспомнила, что раздта, и опять потянула на себя одяло.
— Не радуйся, не радуйся, остановилъ ее Андрей Иванычъ. — Вдь приданаго за тобой я никакого не дамъ. Пусть содержитъ тебя чмъ хочетъ.
— Да и не надо намъ никакого
приданаго, заговорила Люба.— Это ты говоришь, а вотъ погоди, что онъ вечеромъ скажетъ!
— И онъ ничего не скажетъ.
— Ну, посмотримъ. Еще разъ повторяю, что, кром подвнечнаго платья, ничего я теб не сдлаю. Внчайся съ тмъ, что у тебя есть.
Дарья Терентьевна кусала губы и сжимала кулаки, но и она заговорила:
— Да нтъ, нтъ! Я и такъ не согласна! Ни за что не согласна. Взять безроднаго къ себ въ родню, видть бдность дочери.
— Насчетъ безродности оставь. Безродность его такая-же, какъ и у насъ съ тобой. Отецъ его купецъ, когда-то торговалъ, но раззорился, а теперь маклеромъ. Насчетъ бдности — бдности тоже не будетъ, а будетъ только недостатокъ. Ну, будутъ жить въ обрзъ.
— И на бдность, папенька, я согласна! воскликнула Люба.
— А ежели согласна, то вставай и выходи къ обду. Вечеромъ женихъ придетъ.
Андрей Иванычъ повернулся и вышелъ изъ комнаты дочери.
Минутъ черезъ десять Люба, уже одтая, вся сіяющая, выбжала въ столовую и бросилась къ отцу на шею, цлуя его въ лицо и бороду.
— Погоди радоваться-то… Возьметъ-ли еще женихъ безприданницу-то, сказалъ тотъ.
Отъ отца Люба кинулась къ матери, но та отстранила ее отъ себя:
— Не желаю я лизаться съ такой дочерью, которая идетъ на перекоръ вол родительской. Ступай прочь…
— Маменька! за что такая жестокость? опять приблизилась къ ней Люба.
— Ну, ну, ну… Я сказала и настою на своемъ, оттолкнула ее еще разъ мать.
— Вспомните, маменька, вдь и вы были молоды!
— Ты меня театральными-то словами не закидывай. Я была молода, но наперекоръ родительской вол не шла.
Обдъ прошелъ вяло. Люба и за обдомъ заигрывала съ матерью, стараясь ежеминутно ей улыбнуться, но мать сидла нахмурившись.
Вечеромъ пріхалъ Плосковъ.
XXXII
Андрей Иванычъ лежалъ у себя въ кабинет на диван съ сигарой и отдыхалъ посл обда, когда ему доложили о прізд Плоскова. Выдти къ Плоскову хотлось ему торжественно вмст съ женой и дочерью, торжественно прочитать ему нотацію и потомъ уже согласиться на бракъ его съ дочерью. Онъ отправился въ комнату Любы, но Любы тамъ уже не было, она выбжала къ Плоскову въ гостиную. Это обстоятельство нсколько разсердило его. Онъ перешелъ въ спальную, гд сидла жена.
— Вели горничной снять со стны вотъ этотъ образъ да пойдемъ къ шалопаю-то. Пріхалъ ужъ… Надо объявить ему наше ршеніе да благословить ихъ, сказалъ онъ.
Дарья Терентьевна по-прежнему сидла надувшись, хоть и раскладывала гранъ-пасьянсъ.
— Не пойду я. Что мн идти? отвчала она. — Ты затялъ противъ моей воли, ты и ступай. Сердце у меня обливается кровью, что Люба выйдетъ замужъ за проходимца.
— Ну, полно, какой-же онъ проходимецъ! Бдный, ловкій, искательный человкъ, а ужъ проходимческаго ничего въ немъ нтъ. Нахаленъ немножко, но вотъ за нахальство-то мы его и накажемъ тмъ, что выдадимъ за него дочь безъ приданаго.
— Поди ты! Выдашь безъ приданаго, а потомъ расчувствуешься и дашь, махнула рукой Дарья Терентьевна.