Аламут

Не боялся этого и Исхак, но он точно умер бы, если бы ждал еще дольше.

— Я была в месте, известном Марджане, — сжалилась над ним Сайида, — тайное место, вдали от всех городов. Я не видела ни единого человеческого существа, пока была там.

— Это ужасно! — воскликнул Исхак.

— Там было тихо. — Большую часть времени. — Я заботилась о Хасане. Я присматривала за домом. Я готовила. Я делала женскую работу. Иногда я выходила наружу. Небо было очень широким. Я могла простереть мысли так далеко, что меня словно вообще не было.

— Не говори мне, что это превратило тебя в мистика.

— Когда было так много посуды, которую надо было мыть? Не смеши меня.

— Ты действительно была… совсем одна?

Это сказал Маймун. Он по-прежнему не смотрел на нее. Голос его был хриплым.

— Там была Марджана, — ответила Сайида. Легко, холодно, спокойно. Она гордилась собой.

Тогда они увидели ифриту: она вышла из тени Сайиды на свет. Она не опустила свою вуаль.

— Я попросила ее прийти, — сказала Сайида. — Я перед ней в долгу, за то, что она предоставила мне убежище и приглядывала за мной, пока я была там. Я хочу, чтобы она осталась еще ненадолго. Она больше не ассасинка. Она хочет научиться быть женщиной.

Они встретили это с различной степенью недоверчивостью. Но никто не зашел столь далеко, чтобы высказать ее вслух. Даже Маймун.

— Я не претендую на ваше гостеприимство, — произнесла Марджана. Это звучало не так высокомерно, как могло бы.

— Нет, — чуть сдавленно сказал Фарук. Он прочистил горло. — Нет, ты не претендуешь. Тебе в моем доме всегда рады.

Лейле, возможно, было что сказать; Матушке, несомненно, тоже. Но Фарук опередил их. Сайида не могла сказать, что он жалел об этом. Он, очевидно, поступал так не из страха перед Марджаной; и явно не затем, чтобы завоевать ее расположение.

Марджана поклонилась, как кланяется женщина высокого рода гостеприимному хозяину.

— Ты весьма щедр, — промолвила она.

— Моя дочь в долгу перед тобой. Могу ли я скупиться, оплачивая его?

— Кое-кто мог бы, — возразила Марджана.

Ничто в ее поведении не бросало ни намека на Маймуна, но тот вздрогнул. Он не сказал ничего. Он наконец-то бросил взгляд на свою жену. Она не могла прочесть этот взгляд, не считая того, что ярости в нем не было. Быть может, он в конце концов простит ее.

Неожиданно она почувствовала, что устала от этой толпы родственников, от их кудахтанья и волнения, которое все никак не успокоится, их отчаянных попыток заставить все выглядеть обычно. Безвредно. Как будто Сайида и не провела месяц среди ифритов.

Но она знала, почему убегала; и Маймун помнил. Она поднялась.

— Благодарю тебя, отец, — сказала она. — Матушка, Фахима, Лейла: мое почтение. Исхак, я рада снова видеть тебя. Маймун… — тут ей пришлось прерваться, чтобы набрать воздуха и начать снова. — Маймун, муж мой, если я по-прежнему могу называть тебя так…

— Ты можешь.

Ему пришлось не легче, чем ей. Когда она поняла это, ей стало немного легче.

— Муж мой, я прошу прощения за свой побег.

Он сглотнул. Слишком это было неожиданно.

— Я тоже прошу прощения. — Он смотрел ей под ноги. — Я сожалею… что сделал то, что сделал.

— Я тоже. — Она позволила себе чуть озорства. — Сможешь ли ты простить меня?

— Я… — Он с усилием моргнул. — Да. Если ты простишь меня.

Она кивнула.

Он должен был поднять глаза, чтобы увидеть это. Он пытался не упасть и не заплакать.

Она едва не заплакала сама. Но было не место для этого. Она вскинула голову.

— Если все извинят меня, то прошло много времени с рассветной молитвы, и я соскучилась по своей собственной постели. Разрешат ли мне удалиться туда?

Они не хотели отпускать ее; Фахима возражала, что Сайида не может отправиться в постель, не поев сперва. Но та была непреклонна. Она чувствовала себя трусихой, оставляя Марджану на их милость, но страх перед ифритой должен был удержать их в рамках приличий. Сайиде надо было поговорить с Маймуном. И, быть может, не только поговорить.

Но едва Фахима и служанка удалились, удостоверившись, что Сайида устроилась уютно, она начала бояться, что оказалась слишком хитрой. Что он не придет. Или откажется это сделать, потому что все еще не простил ее.

Она готова была бежать назад, хотя бы чтобы проведать Хасана. Она даже уже приподнялась, когда Маймун отворил дверь.

Он не выглядел так, как выглядел в последний раз, когда приходил к ней. На этот раз он был спокойнее, и даже покорнее.

Она опустилась на матрац. Он стоял, прислонившись спиной к двери, и смотрел куда угодно, только не на нее.

— Маймун, — сказала она, неожиданно робко.

— Сайида, — отозвался он. Он покусал губу, пытаясь справиться с волнением. — Ты действительно в порядке?

— Действительно.

— Ты была — действительно — там, где ты сказала?

— Действительно. Мы были где-то в Персии, я думаю. В пустыне. Там росла смоковница, но птицы склевали все плоды.

— Тебе там понравилось.

Она не смогла отрицать это.

— Я не пытался опозорить тебя, — сказал он. — Я хотел, чтобы ты жила в чести. Как госпожа.

— Я знаю, — ответила она.

— Это только… это… это создание…

— Ее нелегко полюбить, — промолвила Сайида. — совсем нелегко. Я думаю, надо знать ее с детства.

— Она хорошо заботилась о тебе.

Он пытался как-то обойти острые углы. Сайида оказала ему всю помощь, какую могла.

— Это так. Она верна своим друзьям. И она любит Хасана.

— Я… вижу это. Она выглядит почти человеком, когда смотрит на него.

— Она очень старается. Для нее было нелегко быть ассасином. У нее были трудное время, но она завоевала свободу.

Маймун не был готов говорить об этом. Он потянул себя за бороду, снова смутился, и словно думал, не убежать ли ему прочь.

Сайида решила проявить хитрость. Она скользнула к нему прежде, чем он успел пошевелиться, и плотно прижалась к нему.

— Я соскучилась по тебе, Маймун.

Он что-то пробормотал. Сначала он стоял, не зная, куда девать руки, но она обнимала его. Потом он крепко обхватил ее и похлопал по спине.

Сайида плакала. Она даже не заметила этого сначала. Начав, она уже не могла остановиться. Она пыталась. Маймун ненавидел слезы; от них он чувствовал себя отчаянно неуютно.