Алхимия

Птичка, серый Волчок,

Воронок, Золотистая Рыжик и Киска..

И Он,

если он безымянный, тоже не он, а так… очертанье.

А на белом Слоне чтоб цейлонец сидел и бенгалец слона погонял бы.

А уж Сон —

чтобы радужный был,

а коль радужный,

то, по возможности, вещий…

И чуткий, не только для ЛОРа назначенный, Нос.

Мало-мальски живу в обстановке достатка убытка..

Но… пять букв!

Воссияйте — восстаньте,

за собой увлекая все-все алфавиты —

те, что после крушения Башни…

И рассыпьте звездами по небу, по траве,

по долинам — по взгорьям, чтоб росою сверкать на рассвете…

И Оса чтоб над лугом кружила, притворившись пчелой медоносной…

Но при этом: чтоб еры рычали, чтобы ёкало ё, чтобы ятям якшалось, а фиты чтоб слагались в отдельную песню…

Если честно:

зачем экономить на гуслях, мандолинах, жалейках и бубнах, и на всяческих медях и бронзах?

И на мелосах медленных и голосах,

даже если и логосов в мелосах наших не густо,

экономить не следует тоже…

Экуменика быть не должна экономной, потому что избытка — всегда недостаток..

Над манускриптом

Над манускриптом в час ночной, Когда над сторонами улиц Сойдется тьма и схлынет зной, Под гнетом прошлого ссутулюсь Над манускриптом в час ночной. Прилежно воспроизведу Округлые черты латыни. И как бы невзначай войду  В миры, исполненные стыни, В отяжелевшие миры — Гранит замшелый, мрамор битый, — Запечатлевшие пиры И вид пирующего сытый. Где золото твое, латынь? Где серебро?.. Каржава проза, Тускнеющая, как латунь… Но посмотрите: Крест и Роза  Начертаны внизу листа. Наверно, розенкрейцер автор. А за окном шумит листва — Не нынче вычернит, так завтра, Свои зеленые слова.. Вся жизнь его вот здесь — мертва. И все же не дают покоя Поставленные вкось слова Такою молодой рукою. И в кровь они, и в бровь, и вкривь В минускуле зажаты тесном. Наверное, владел порыв Старинным автором безвестным, Ушедшим в темень языка. Зато изгиб пера, смятенье Строки, четыре завитка, С листа сбежавшая рука Для общего уразуменья Вполне достаточны пока. Наверно, на душе его В ту пору неспокойно было, Когда для взора моего Волненье жуткое явила Душа. И мне передалось От букв, поставленных нелепо. Так всякий раз уходит лето В осенний день, слепой от слез… Сшибайтесь, буквы, так и сяк, Как перволед, ледащ и тонок! И лишь тогда поймет потомок, Конечно, если не дурак, Меня, моей строки излом В единоборствии со злом, И букв разлад мой с тем и с этим… Отметим, скажет он, отметим!

Под знаком уробороса, или Что сберегла моя память тридцать лет спустя

…Тебя там встретит огнегривый лев, И синий вол, исполненный очей, С ними золотой орел небесный, Чей так светел взор незабываемый. Анри Волохонский

Как это начиналось

1971 год. Работаю в Институте истории естествознания и техники. Прошу С. Р. Микулинского, в то время заместителя директора института, включить в план мою тему «Алхимия как феномен средневековой культуры». С. Р. упирается: «Ведь лженаука же». «А вот и нет», — продолжаю настаивать я. «Советская энциклопедия так пишет», — не унимается он. «А вот и нет», — продолжаю упорствовать я. А он показывает синий том сталинской БСЭ, в которой действительно «А. — лженаука…» А я на сие достаю из портфеля еще пахнущий типографской краской красный том новой БСЭ, в коем «А. — феномен…» С. Р. внимательно читает, медленно скользя взглядом по колонкам статьи, и, дойдя до подписи «В. Л. Рабинович», говорит: «Так это вы же и написали». «Верно, — соглашаюсь я. — Но теперь это мнение всего СССР, освященное знаком египетского Уробороса».

Спасибо Н. Мостовенко, Е. Вонскому, Л. Шаумяну — энциклопедистам из БСЭ, напечатавшим мою статью, которая стала идеологическим верняком для пугливого С. Р. [236]

Автор и те, кто причастен

Причастных много. Но память прихотлива. Она выхватывает из толщи минувшего то одно, то другое. Иногда не в том порядке, в каком это было на самом деле. Иногда с поправкой на примысленное, а иногда просто для красоты картинки. Так сказать, в угоду стилю, а поскольку стиль — это человек, то человеческая правда оказывается правдивей правды факта.

236

И вот сейчас в Российской энциклопедии и тоже в первом томе — вновь об алхимии пишу я, только больше и лучше. На этот раз спасибо Н. Кустовой — замечательному редактору РЭ!

Выхвачены из небытия памяти — гонители, сочувствующие и сопереживатели (Г. Гачев), заступники (Б. Кедров), учители (В. Библер и М. Бахтин), группа поддержки (В. Асмус и Д. Лихачев). О всех о них и только в этом качестве последующая речь.

«Середина каждого века и есть средневековье» (Ежи Лец). Так было и в собственно средневековье, когда охотились на ведьм. Например, в XII веке в истории с магистром Абеляром. Так было и со мной в Институте истории естествознания и техники в 80-е годы прошлого века. Во главе травли тогда стоял член-корреспондент АН СССР директор института С. Р. Микулинский и все его службы: от партбюро и месткома до ДОСААФа и Красного Полумесяца. Как раз в те времена я сочинял рукопись о раннем средневековье и, в частности, главу об опальном магистре П. Абеляре.

Пристально прочитав всю рукопись (и особенно эту часть — про Абеляра), цензор-доброхот И. С. Тимофеев, чуя микулинскую правду, на всякий случай (мало ли что!) отметил в тексте все аллюзии на нынешнюю, еще советскую, хотя и послесталинскую жизнь (опять же: мало ли что): «формирование образа врага», «внутренний враг», «видимость демократических институтов», «правовое мышление», «статья тогдашнего уголовно-теологического кодекса», «был бы человек, а дело найдется», «сшить дело», «особое совещание участников собора, соединенное с пирушкой этих душегубов», «формула обвинения как фотография на паспорт», «выездная сессия Страшного суда», «товарищеский суд Линча» и все такое прочее. Потея и корпя над моим текстом, он отметил все эти места и передал Ирине Лапиной, тогдашнему секретарю сектора, мой текст — в шкаф под ключ до «лучших» времен.

Окончательно рассобачившись с Ильей Семеновичем, я дождался-таки от него горделивого признания в его собственноручных пометах на моем сочинении: «Если бы я был вредный, я давно бы вас упек куда следует за ваш текст, содержащий прямую антисоветчину». «Докажите!» — кротко попросил я. Тогда он полез в шкаф, достал рукопись и… не обнаружил своих горестных помет: «Как же так? — убивался он. — Ведь они же были». «Это, вам, Илья Семенович, по-видимому, пригрезилось в ваших ночных кошмарах», — предположил я. (Винюсь: накануне я попросил Иру Лапину для чего-то мою рукопись и обнаружил зловещие подчеркивания И. С. Тимофеева и, с позволения Ирины, перепечатал эти страницы, заменив ими оригинал.) «А ведь неделю назад все это было», — продолжал убиваться И. С. И заплакал. И мне стало его жалко. Бедный Илья Семенович Тимофеев! А мог стать бедным я. И даже еще беднее…

Несколько Мошек от Рабиновича в качестве актуальных аллюзий к тексту об Абеляре: светоч тьмы, серебряный век золотой орды, спецхран на крови, выездная сессия страшного суда, товарищеский суд линча, узи дружбы… Одним словом, параноев ковчег и грог с музыкой! А в конечном счете — сквозь термины к звездам.

Под управленьем Вопеу-М… Строка, ставшая заглавием этого маргинального опуса, взята из моего же стихотворения — из ряда многих, писанных ко всяческим юбилеям в честь Кедрова Бонифатия Михайловича. Теперь уже к столетнему. Он и есть Вопеу М — «человек-оркестр». И во-вторых, потому, что она, эта строчка, точный ритмический парафраз другого поэта. Совершенно верно: Булата Окуджавы, которого тоже любил Б. М. Именно «под управлением любви» звучал тот маленький оркестрик надежды на новые, лучшие времена. Сначала под видом руководимого им ИИЕТа в теперь уже прошлые лучшие свои времена (1960-1970-е гг.), а потом — до самой смерти Мастера — под видом руководимого им сектора «История науки и логика», так сказать, в расширенном своем составе (плюс друзья, ученики, единомышленники, родные и близкие, а также в меру опальный в те годы Рабинович, то есть снова я. А если совсем коротко, то как у кукольника С. Образцова — «Дидл, Бадл, Дудл и Семенов»). Вот такой это был историконаучный оркестрик. Но главное, что в самом деле под управлением Любви: его, Бонифатия Михайловича, к науке и к нам; но и нашей к нему в его удивительной жизненности и вековечности.

Мне повезло. Я знал его около двадцати лет. Более того. Я был одним из тех многих, за кого в трудную минуту активно заступился Б. М., радикально решив мою рушащуюся научную судьбу.

Но сначала спас политически.

В августе 21 числа 1968 года наши танки вошли в Чехословакию обездушить (= удушить) Пражскую весну, хотя календарно дело шло к осени. А я возьми да и напиши аккурат в том же августе и в том же году, почти того же дня стихотворение «Ночные гости», которое я привожу полностью:

Вламывались В дом Чужой. Как в своем, располагались. Слушали, как за стеной Разговоры затевались. О пришельцах разговор, Набежавших в час вечерний, Устанавливать террор От Шумавы До Чиерны. Если спросят, Изложи Ты им логику малины: Право Сильного Мужчины — В спину Всаживать Ножи. Об пол — Кринку молока. Рты заткни махровым кляпом. Покажи им кулака, Волосатого… Нахрапом. Зубы — В порошок. Глаза Завяжи. И комендантский Час введи… Как бы лоза — Шея девушки славянской Как забьется-задрожит, Как застрянут в горле песни… Так вот и пархатый жид, Когда выщипают пейсы… А в газетах раструби Ты о помощи соседу… Под знаменами любви Танки, танки Едут, едут. По богемскому двору, По моравскому подворью Пламя Бьется На юру, Возвещающее горе. Прочеши тропинки все От заставы До заставы, Чтоб отныне жили все По фашистскому уставу. В кулаки воткни флажки, Прикажи, чтобы смеялись, Чтоб косыночки — Легки — По ветрочку развевались. Не смеялись. Плакал Брно. И рыдала Прага… Словом, Гости прибыли со взломом И с петлею заодно. 22 августа 1968 года.