Алиенист

– Это указывает на мою правоту, – поправил меня Крайцлер. – Мы так мало знаем о мозге, Мур… – вздохнул он и попытался взбодриться. – Тем не менее, да – с точки зрения современной психологической и медицинской науки, Джона Бичема признать душевнобольным нельзя.

– В любом случае – начал я, неохотно признавая, что Крайцлеру будет непросто удовлетвориться этим достижением, – больной он или здоровый, опасности он больше не представляет. И это самое главное.

Ласло повернулся ко мне, когда Стиви свернул влево на Принс-стрит, стараясь избежать перекрестка Хьюстон и Бродвея.

– Вы действительно не ощущали к нему под конец жалости, Мур, правда? – спросил он.

– Э-э, – смущенно протянул я. – По правде говоря, чувств во мне было больше, чем хотелось. А вот вас, похоже, его смерть потрясла.

– Не столько смерть, – задумчиво произнес Крайцлер, доставая серебряный портсигар, – сколько жизнь. Та злобная глупость, что его породила. И то, что он умер, прежде чем мы смогли его изучить. Все предприятие оказалось таким жалким, таким тщетным…

– Если вы хотели получить его живьем, – спросил я, когда Ласло прикурил, – зачем же вы тогда надеялись, что Коннор будет следить за нами? Вы же знали, что он попытается убить Бичема.

– Коннор, – произнес Ласло, слегка закашлявшись. – Вот тут, признаюсь, я ни о чем не жалею.

– Ну… – Я постарался говорить здраво. – То есть он-то, – в конце концов, мертв. И, кстати, спас нам жизнь.

– Ничего подобного, – ответил Крайцлер. – Макманус бы вмешался до того, как Бичем нанес кому-нибудь серьезный урон. Он наблюдал за нами все время.

– То есть как? Тогда почему же он столько медлил? Да я зуб там потерял!

– Да, – поморщился Крайцлер, касаясь надреза на скуле, – он ждал до самого последнего. Но я ему не велел вмешиваться, пока он не будет уверен, что опасность поистине смертельна, потому что мне хотелось как можно дольше наблюдать поведение Бичема. Что же до Коннора, то я рассчитывал на его появление, чтобы задержать его. Или же…

Его голос наполнился такой кошмарной безысходностью и одиночеством, что я понял: если я не хочу, чтобы он умолкал, мне лучше сменить тему.

– Виделся сегодня с Келли. Я понял, вы обратились к нему за неимением лучшего выбора. – Крайцлер кивнул; горечь из его глаз не исчезла. – Он сказал, почему согласился помочь вам. Точнее, намекнул. Он полагает, что вы – серьезная угроза для «статус-кво» этого общества.

Ласло хмыкнул:

– Им с мистером Комстоком следует сравнить впечатления. Хотя если я – угроза обществу, такие люди, как они – его смерть. Особенно Комсток.

Мы свернули вправо на Макдугал-стрит, и по обе стороны коляски поплыли неосвещенные ресторанчики и итальянские кафе. До Вашингтон-сквер оставалось ехать всего ничего.

– Ласло, – произнес я, когда он вновь умолк. – Что вы имели в виду, когда сказали Бичему, что можете смягчить его участь? Вы же не собирались объявить его душевнобольным, чтобы только сохранить ему жизнь ради ваших наблюдений?

– Нет, – ответил Крайцлер. – Но я намеревался избавить его от непосредственной угрозы его жизни, а затем добиться для него пожизненного заключения, а не электрического стула или виселицы. Некоторое время назад мне пришло в голову, что его слежка за нашим отрядом, записка, отправленная миссис Санторелли, даже убийство Джозефа – все это указывало на явное желание связаться с нами. А когда он начал отвечать на мои вопросы, там, наверху, я понял, что столкнулся с чем-то ранее неизведанным: с человеком, который убивал совершенно незнакомых ему людей и при этом горел желанием поговорить о своих преступлениях. – Крайцлер снова тяжело вздохнул и вяло всплеснул руками. – Мы потеряли неимоверную возможность. Такие люди редки, понимаете, – люди, готовые обсуждать собственное поведение. После поимки они обычно не признают своих деяний, а если и признают, то не упоминают о глубоко личных мотивах. Они, похоже, просто не умеют. Вспомните последние слова Бичема: он даже не смог ответить, что заставляло его убивать. Но я убежден, что со временем смог бы помочь ему подобрать слова. Я внимательно смотрел на своего друга:

– Вы же знаете, что вам бы этого не позволили. – Ласло упрямо пожал плечами, не собираясь сдаваться. – Со всеми этими политическими баталиями? – продолжал я. – Да у него был бы самый скорый судебный процесс в современной истории, и через пару недель он бы уже болтался в петле.

– Возможно, – ответил Крайцлер. – Но этого теперь мы никогда уже не узнаем. Ах, Мур, – мы теперь столько всего уже не узнаем…

– Но хотя бы отдайте себе должное за то, что вы нашли этого человека. А это само по себе подвиг немалый, черт побери!

Ласло снова пожал плечами:

– Да неужели? Ну-ну. Сколько еще он бы мог от нас скрываться, Джон?

– Сколько? Да сколько угодно, надо полагать, – черт, ведь он занимался этим много лет.

– Ну да, – ответил Крайцлер. – Но сколько еще он мог оставаться безнаказанным? Кризис был неизбежен – рано или поздно он обязан был привлечь к себе внимание. В конце концов, он сам этого хотел – и хотел отчаянно. Спроси мы любого человека на улице, как нам следует называть Джона Бичема, и он, не задумываясь, окрестил бы его изгоем общества, но ничто не стало бы определением более поверхностным и неверным. Бичем никогда бы не повернулся спиной к человеческому обществу, да и общество бы ни за что не отвернулось от него – а почему? Потому что он, пусть извращенно, но связан с ним нерасторжимыми узами. Он был его отпрыском, его больной совестью – живым напоминанием обо всех тайных преступлениях, что мы совершаем, смыкая ряды, чтобы жить среди себе подобных. Он жаждал человеческого общества, стремился к возможности показать людям, что сотворило с ним это их «общество». Но самое странное – общество жаждало его не меньше.

– Жаждало? – переспросил я, когда мы огибали тихий в этот час парк Вашингтон-сквер. – О чем вы? Да его бы изжарили на электрическом стуле при первой же возможности.

– Да, но сначала выставили бы его на погляд всему миру, – ответил Крайцлер. – Мы получаем удовольствие от таких людей, как Бичем, Мур. Они – доступные вместилища всего самого грязного в нашем собственном, общественном мире. А что помогло Бичему стать таким? То, что мы дозволяем. То, чем мы даже наслаждаемся…

Взгляд Крайцлера снова унесся вдаль, а коляска медленно подкатила к дому моей бабушки. Восход лишь тронул восточную границу неба, но на верхнем этаже дома № 19 по Вашингтон-сквер уже горел свет. Озирая улицу, Крайцлер заметил эти огни, и первая робкая улыбка утра озарила его лицо.

– Интересно, как ваша бабушка отнеслась к тому, что вы, Мур, участвуете в расследовании убийства? – спросил он. – Она всегда живо интересовалась макабром.

– Я не говорил ей. Она просто убеждена, что моя страсть к игре уже вышла из-под контроля. И, беря все во внимание, я думаю и дальше держать ее в неведении. – Я с трудом выбрался на тротуар, разминая затекшие ноги. – Стало быть – собираемся вечером у Дэла?

Крайцлер коротко кивнул:

– Случай обязывает, а?

– Бесспорно, – ответил я. – Позвоню Чарли, пусть скажет Ранхоферу, чтобы выставил что-нибудь исключительное. По крайней мере, это мы заслужили.

Улыбка Крайцлера стала чуточку шире.

– В самом деле, Мур, – сказал он, закрывая дверцу коляски и протягивая мне руку. Я пожал ее, и Ласло повернулся вперед, легонько застонав. – Поехали, Стиви.

Мальчишка отсалютовал мне свободной рукой, и коляска покатилась к Пятой авеню.

ГЛАВА 47

Почти сутки спустя я плелся от Дельмонико после ужина, который свалил бы своей обильностью целый кавалерийский полк вместе с конями, и задержался у отеля «Пятая Авеню», чтобы купить утренний выпуск вторничной «Таймс». Продолжая путь, я листал газету, пока не заметил, что за мною опять своим неусыпным взором наблюдают юные уборщики полковника Уоринга, очевидно, рассчитывая, что я вот-вот оброню на тротуар какие-нибудь буквы. Я презрел их тяжелые взгляды и продолжил поиск; и в итоге обнаружил искомую заметку в правом нижнем углу первой полосы.