Американец

Мадам де Сентре отошла на несколько шагов и остановилась возле окна перед высоким растением в фарфоровом горшке — это была цветущая азалия. Сорвав цветок и теребя его в руках, она вернулась на прежнее место и села. Этим она, казалось, дала понять, что согласна слушать Ньюмена дальше.

— Почему вы сказали, что для вас замужество невозможно? — продолжал он. — Оно невозможно только в одном случае: если вы были бы замужем. Может быть, невозможно потому, что ваш брак не принес вам счастья? Тем более следует попробовать еще раз. Или на вас оказывает давление ваша семья, вмешивается в ваши дела, раздражает вас? Тогда это еще одна причина: вам нужно быть совершенно свободной, а замужество даст вам свободу. Не подумайте, я ничего не хочу сказать про вашу семью, — добавил Ньюмен с таким жаром, что у проницательного наблюдателя это вызвало бы улыбку. — Как бы вы к ним ни относились, значит, так и надо. И если вы скажете — сделайте то-то и то-то, чтобы им понравиться, я тут же все исполню, только скажите что. Можете не сомневаться.

Мадам де Сентре снова встала и приблизилась к камину, возле которого стоял Ньюмен. Выражение боли и замешательства исчезло с ее лица — оно светилось улыбкой, и на сей раз Ньюмену не пришлось гадать, чему приписать эту улыбку — привычке или расположению, учтивости или искренности. У мадам де Сентре был вид женщины, вступившей во владения дружбы и с удивлением убеждающейся, что владения эти необозримы. Ко всегдашнему сиянию ее глаз, казалось, прибавилось сдержанное ликование.

— Я не отказываюсь снова с вами видеться, — сказала она, — потому что многое из сказанного вами пришлось мне по душе. Но стану принимать вас при одном условии — вы надолго забудете о том, о чем говорили сегодня.

— Что значит «надолго»?

— На полгода. Вы должны дать мне слово.

— Прекрасно. Обещаю.

— Тогда до свидания, — сказала она и протянула ему руку.

Ньюмен задержал ее руку в своей, будто хотел сказать что-то еще. Но лишь посмотрел в глаза мадам де Сентре и удалился.

В тот же вечер Ньюмен встретился на бульваре Османа с Валентином де Беллегардом. Как только они обменялись приветствиями, Ньюмен сразу сказал, что всего несколько часов назад виделся с мадам де Сентре.

— Знаю, — сказал Беллегард. — Я обедал на Университетской улице.

После этих слов оба некоторое время молчали. Ньюмена подмывало спросить, заметил ли Беллегард, какое впечатление произвел его визит, а у Беллегарда были к нему свои вопросы. Первым заговорил граф Валентин:

— Не мое это дело, но что, черт возьми, вы сказали моей сестре?

— Я хочу поставить вас в известность, — ответил Ньюмен, — что я сделал ей предложение.

— Уже! — присвистнул молодой человек. — Время — деньги, так, кажется, говорят у вас в Америке? А что мадам де Сентре? — добавил он, и в его голосе прозвучал вызов.

— Она мое предложение отвергла.

— Помилуйте, она и не могла его принять — в такой-то форме!

— Но я приглашен бывать у нее, — сказал Ньюмен.

— Вот так-так! Ну и удивительная женщина моя сестра! — воскликнул Беллегард, он остановился и, протянув руки, обнял Ньюмена за плечи. — Вы достойны уважения! — снова воскликнул он. — Вы достигли того, что у нас называют личным успехом. Мне остается незамедлительно представить вас брату.

— Когда вам будет угодно, — ответил Ньюмен.

Глава десятая

Ньюмен продолжал встречаться со своими друзьями Тристрамами с прежней регулярностью, хотя, послушав, какого мнения придерживается на этот счет миссис Тристрам, можно было предположить, что наш герой цинично пренебрег старой дружбой ради более влиятельных знакомых.

— Мы годились, пока у нас не было соперников. Ведь лучше мы, чем никого. Но теперь вы вошли в моду, вам каждый день приходится решать, какое из трех приглашений на обед выбрать, а мы выброшены за борт. Разумеется, вы оказываете нам честь, заходя повидаться раз в месяц. Удивляюсь, как это вы еще сами приходите, а не присылаете нам свои визитные карточки в конвертах. Когда настанет черед карточек, прошу вас, позаботьтесь, пожалуйста, чтобы они были в траурной рамке — в знак того, что моя последняя иллюзия умерла, — подобными едкими речами миссис Тристрам язвила Ньюмена за пренебрежение, которое он якобы проявлял к ее гостеприимному дому, хотя на самом деле его поведение являлось примером образцового постоянства. Разумеется, она шутила, но в ее шутках всегда наличествовала язвительность, так же как в ее серьезных высказываниях всегда сквозила ирония.

— Какое еще нужно доказательство тому, что я прекрасно отношусь к вам, — оправдывался Ньюмен, — коль скоро терплю такое обхождение? Чем короче отношения, тем меньше уважения. Я в ваших глазах теперь ничего не стою. Будь у меня хоть капля гордости, надо бы на некоторое время отдалиться от вас, а на ваши приглашения отвечать: «Простите, обедаю у княгини Болеарской». Но когда речь идет об удовольствиях, я теряю последние остатки гордости, и дабы у вас не пропадала охота видеть меня, хотя вам это нужно только затем, чтобы осыпать меня упреками, — готов согласиться со всем, в чем вы меня уличаете, даже с утверждением, будто я — самый большой сноб в Париже.

Ньюмен и впрямь отклонил приглашение, исходившее из уст самой княгини Болеарской — чрезмерно любознательной дамы польского происхождения, которой его недавно представили, и объяснил, что в этот день обычно обедает у миссис Тристрам; таким образом, сетования хозяйки дома на Йенской авеню, укоряющей его за пренебрежение старой дружбой, слегка искажали истину. Такая позиция была нужна миссис Тристрам, чтобы объяснить легкую уязвленность, которую она частенько испытывала при встречах с Ньюменом, — впрочем, если мое толкование ошибочно, пусть более проницательный наблюдатель, чем я, попробует заменить его лучшим. Столкнув нашего героя в поток и обнаружив, как быстро уносит его течением, миссис Тристрам, по-видимому, не слишком радовалась этой стремительности. Все удалось ей чересчур легко, она сыграла свою партию чрезвычайно умно, и теперь ей хотелось смешать карты. По прошествии определенного времени Ньюмен сообщил ей, что ее приятельница «соответствует его вкусу». Определение не было романтическим, но миссис Тристрам не составило труда понять, что чувство, его породившее, несомненно, таковым было. И действительно, это немногословное заявление было сделано с такой добродушной откровенностью, а подмеченный ею взгляд, который бросил на нее из-под полуприкрытых век Ньюмен, так непроницаем и в то же время доверителен, что она сочла это достаточно красноречивым свидетельством зрелости его чувств, зрелости, с какой ей едва ли приходилось сталкиваться. И хотя Ньюмен, как говорят в таких случаях французы, выполнял лишь то, что она сама ему предложила, его восторги, пусть даже и умеренные, странным образом охлаждали ее восхищение мадам де Сентре, хотя всего два месяца назад она весьма пылко его высказывала. Сейчас она, казалось, была склонна смотреть на мадам де Сентре лишь критически и давала понять, что ни в коей мере не может поручиться, что та является средоточием всех добродетелей.

— Ни одна женщина не может быть столь совершенной, какой она кажется, — говорила миссис Тристрам. — Помните, как Шекспир называл Дездемону — «хитрой венецианкой». А мадам де Сентре — «хитрая парижанка». Конечно, она очаровательная женщина, у нее и в самом деле сотни разных достоинств, но лучше об этом не забывать.

Понимала ли миссис Тристрам, что она просто испытывает ревность к своей подруге с другого берега Сены и что, берясь обеспечить Ньюмена идеальной женой, она излишне положилась на собственную незаинтересованность? Позвольте в этом усомниться! Непостоянную даму с Йенской авеню вечно донимала потребность менять ход своих мыслей. Обладая живым воображением, она временами могла необыкновенно ярко представить себе оборотную сторону того, во что свято верила, и сила воображения оказывалась убедительнее голоса рассудка. Она уставала оттого, что всегда думает как надо, но в этом не было особой беды: в равной степени она быстро уставала думать так, как не надо. Несмотря на эти загадочные причуды, на миссис Тристрам временами находило удивительное прозрение, и она начинала судить справедливо. Одно из таких прозрений случилось, когда Ньюмен сообщил ей, что сделал официальное предложение мадам де Сентре. В нескольких словах он пересказал, что говорил сам, и с мельчайшими подробностями все, что она ему отвечала. Миссис Тристрам слушала затаив дыхание.

— В конечном счете, — заключил Ньюмен, — поздравлять меня не с чем. Это не победа.

— Простите, — возразила миссис Тристрам, — напротив, огромная победа. Огромная победа, что она не заставила вас замолчать после первого же слова и не потребовала, чтобы вы вообще не смели с ней разговаривать.

— Я этого не сознаю, — заметил Ньюмен.

— Конечно, не сознаете! И слава Богу! Помнится, я посоветовала вам действовать самостоятельно и делать то, что найдете нужным. Но я никак не предполагала, что вы опрометью помчитесь к цели. У меня и в мыслях не было, что после пяти-шести утренних визитов вы предложите руку и сердце. И как это вам удалось так быстро ей понравиться? Небось просто сидели, да еще, чего доброго, не слишком прямо, и не сводили с нее глаз. Однако понравились.

— Как говорится, поживем-увидим.

— Нет, понравились. А вот что из этого получится, поживем-увидим. Ведь ей и в голову не могло прийти, что вы ни с того ни с сего предложите ей выйти за вас замуж. Вы даже представить себе не можете, что творилось у нее в душе, пока вы произносили свои речи. Если она все же решится стать вашей женой, этот шаг будут обсуждать со всей строгостью, как у нас любят судить о женщинах. Вы, конечно, уверены, что были ах как милы с ней, и где вам понять, в каком море неизведанных чувств ей пришлось захлебываться, прежде чем она согласилась дослушать вас до конца. Она тонула в этом море, когда стояла вчера перед вами. Подумайте сами, она ответила: «А почему бы и нет?» — на предложение, которое за несколько часов перед тем показалось бы ей совершенно немыслимым. Ее крутило в волнах, а она цеплялась, как за опору, за множество привычных предрассудков и традиций и заглядывала туда, куда прежде ни разу не заглядывала. Когда я думаю об этом, когда я думаю о Клэр де Сентре и обо всем, что она собой олицетворяет, я усматриваю в ее поступке нечто прекрасное. Советуя вам попытать с ней счастья, я, конечно, была о вас высокого мнения и, несмотря на все ваши прегрешения, не изменила его и сейчас. Но должна признаться, я все же до конца не понимаю, что вы собой представляете и как добились, что такая женщина отнеслась к вам подобным образом.