Амлет, сын Улава

Дальше шли слова совсем уже несуразные, прерываемые какими-то длинными числами. Я повторял их послушно, стараясь не сбиться, и у меня получалось.

Непонятная тарабарщина закончилась.

– Отпускай! – выкрикнул Хетьяр.

Я отпустил.

На мгновение показалось, что и плот, и хлипкое строение на нем, стали не деревянными, а будто из хорошего красного кирпича, слепленного из глины и добротно обожженного в печи.

В следующий удар сердца покрасневший плот разом ушел под воду: так обычно тонет камень, ну, или тот же кирпич.

Ветер, задувший было с новой силой, вдруг утих совсем. Пропали и буруны: быки, освободившиеся от колдовской власти, передумали убиваться об деревянные борта, и отправились, верно, по каким-то своим бычьим делам.

– Боевой сопромат, надо же! – непонятно удивился дух-покровитель. – Ни в жисть бы не догадался!

Еще я успел подумать о том, что слишком часто в последнее время падаю в обморок.

Глава 7. Фунд и фунд.

В тот год, когда Улав Аудунссон, его сын Амлет, а также брат жены первого и дядя второго Фрекьяр Тюрссон славно побеждают морских разбойников из числа мокрого народа, подкараулив тех в опасной морской засаде, свободные мужи Исафьордюра держат совет.

Умелым скальдом являет себя в той битве Амлет, сын Улава, пусть и всего на следующий день после праздника своих совершенных лет: при помощи мирного колдовства Улавссон побеждает могучего шамана рыболюдов, заставив того позорно утонуть вместе с боевым плотом!

Проходит тризна по достойным, павшим в битве, и приходит время мирных дел.

Тогда собираются славные из мужей города, равно как и задержавшиеся на три дня викинги, идущие за славой и добычей в моря иберов, и, сговорившись, заявляют Улаву: сын твой должен стать скальдом не только по призванию, но и по умению, и путь его лежит на Сокрытый Остров, в ученики к самому Снорри Ульварссону!

Много слов против того говорит мирный вождь Исафьордюра, но крепко стоит на своем избранное товарищество, и вторят ему родичи древнего и благородного рода Эски. Сам же Амлет решает уважить достойных и не противиться судьбе: по своим невеликим, но уже совершенным летам решение за себя принимает он сам.

Хльги Ингварссон

Сага о путях достойных (фрагмент).

Публичный информаторий ИИМК АН СССР, Ленинград

Сидели молча: однако, сказано оказалось еще не все.

Всякий взрослый мужчина скажет, что тризны по павшим могут быть разными. Эта вышла невеселой: так только и бывает, когда павшие в славной битве воины сражались на воде и ушли потом на дно.

В исходе этой, только что оконченной, битвы, почти каждого из утопших достал с неглубокого дна опомнившийся скальд, спев для такого случая особую Песнь. Только троих из достойных не удалось спасти для погребального костра – не удалось потому, что не нашли тел, верно, их снесло течением, разметали волны или унес в море глупый морской бык.

Ладья утонула всего одна, и всего семеро пали славно, и трое остались наособицу. Их, этих троих, никто не станет поминать лишним дурным словом, но и хвалить не придется: глупо петь славу тем, из чьих ногтей Хель Лодурсдоттир выстроит корабль мертвецов в самом конце времен.

Хлопнула дверь, надежно прижимаемая к косяку пластиной, сработанной из упругой кости морского зверя: не должно быть щелей в стенах или неплотно пригнанных дверей в доме на полуночи. Пусть окрестная земля горяча, и потому в наших краях не бывает настоящей зимы, ветер может быть и холодным, и сырым, он несет с собой грудной кашель и страшный жар, лихорадка же не разбирает, достойный ты муж или позорный трэль.

Почти все гости уже вышли и направились по своим делам – некоторых из них ждало непростое полуночное хозяйство, а ведь до недальнего дома еще нужно было добраться!

Иные и вовсе готовились к продолжению похода, обещающего быть весьма славным: давно дракон полуночи, собранный из многих бревен моря, не грыз сухой ноги иберийского черного борова!

Сейчас вышел последний из тех, кого дальнейшее или не касалось, или касалось не прямо. Тризна завершилась, мертвые к мертвым, живые – к делам живых.

Отец, отчаянно откладывая непростой разговор, встал. «Погашу светильники» – буркнул он себе под нос, и действительно пошел кругом: тем же путем и за тем же самым и я сам совсем недавно обходил помещение, гася лишний свет.

Мы, оставшиеся за опустевшим почти столом, молчали. Все знали, что предстоит важное, нужное, но от того не более приятное. Знали, что предстоит, кому должно сказать, кто ответит, и понимали, какого ответа стоит ждать.

Фрекки, сын Тюра, молчал ехидно: оседлав единственный наличный табурет, он оглядывал каждого из благородных мужей, смотрел внимательно, переводя взор с глаз на глаза, будто ища поддержки или возражений.

Гард, сын Гулкьяфурина, безмолвствовал напряженно: видно было, что почетная выборная должность вестника общего решения дается ему тяжело. Тяжесть состояла в том, что ему, давнему другу мирного вождя города, прекрасно было известно отношение моего отца к тому, на чем условились участники славной битвы, а ведь именно его уста должны были изречь то условие!

Мать моя, Гундур Тюрсдоттир, славная иными делами, молчала весело и яростно: так, наверное, она водила в бой мохнатый и хвостатый хирд еще до встречи с отцом своих детей. Ей, наверное, и вовсе не стоило быть здесь, совет мужей так называется не просто так, но попробуйте-ка не дать матери принять участие в судьбе старшего сына! Да и вёльв, как известно – женщина, мужчина же по криворукости и буйному нраву своему редко может тянуть нить судьбы, не обрезав ту или не порвав.

Улав, сын Аудуна, молчал без лишних сложностей: он просто собирался с духом, благо, лишний свет уже оказался погашен к тому удару сердца, к которому я успел рассмотреть интересное.

В лица иных я не всматривался: их было не так много, и решение сейчас принимать предстояло не им.

Статгенгиллой оказалась мать: так часто бывает, когда собрание мужей признает женщину вправе принимать участие в важном споре.

– Говори сначала ты, Гард, друг рода Эски! – сурово решила она. Тот согласно кивнул.

– Моими устами сейчас говорит фунд битвы, мирный вождь, – обратился он к моему отцу. – Это не приказ, но просьба, ведь никто из достойных не считает себя вправе неволить свободного.

Отец наклонил ушастую голову: мол, «говори, тебя услышат».

Я сидел рядом с сыном Аудуна, и сейчас хорошо видел отца: тот нарочно пропустил хвост, пушистый в обычные дни и напряженный сейчас, между сидением и спинкой лавки: так никто, кроме меня, не мог видеть – хвост не вилял.

– Сын твой, Амлет, юн, но совершенен годами, и он это доказал в присутствии многих достойных. Знатный скальд Игги Остербергссон по прозвищу Вспышка, прямо говорит: в юноше сильны задатки Поющего, да такие, что населенная земля полуночи не видела еще гальдура подобной мощи и густоты у живого человека!