Амлет, сын Улава

Отец кивнул еще раз: однако, мне уже было видно, что лицо его под шерстью наливается дурной кровью, а пасть с трудом сдерживает низкое и опасное рычание.

– Смотри, Улав Аудунссон: вот честное серебро! – на стол, уже очищенный от остатков тризны, упал кожаный кошель тонкой работы. Внутри угадывались монеты, и было этих монет много. – Фунд живых просит тебя, и в том собран фунд серебра: отправь Амлета учиться на Сокрытый Остров к скальду Снорри Ульварссону, прозванному Белым Лисом!

Поехать на Остров было бы очень интересно: даже не для того, чтобы учиться у самого Белого Лиса, но и просто посмотреть!

Остров по праву называли одним из великих чудес Полуночных Вод: расположен он был в холодных пределах залива Фахсафлоуи, в часе неспешной гребли за островом Энгей, но просто так выйти на его берег было нельзя.

Говорили, что сам Снорри Ульварссон своим небывалым искусством великого скальда то ли поднял большую скалу из пучины вод, то ли пригнал ее откуда-то с заката, после чего и поселился на новом острове сам.

Сокрытым же его сделали вечные колдовские туманы, надежно укрывающие остров даже в самую ясную и солнечную погоду. Плыть прямо внутрь тумана нельзя – даже крепчайший борт корабля не выдержит столкновения с острыми скалами, в изобилии разбросанными вокруг своего морского жилища силой старого скальда.

Кроме самого Снорри, и это я знал доподлинно, на скале жили его ученики, друзья и, наверное, несколько трэлей: последние должны быть постоянно заняты по хозяйству для того, чтобы не мешать ученикам, собственно, учиться.

Попасть на Сокрытый Остров и стать учеником Белого Лиса было тем более почетным, что могло попросту не получиться. Сын Ульвара брал плату за обучение, и брал ее серебром или франкским золотом: собрать нужное количество полновесных монет получилось бы не у всякого могучего бонда, да и вольный викинг не всегда возвращался из похода, даже и удачного, со звенящим мешком нужного веса.

– Ты ведь знаешь эту историю? – сдерживать норов свой отцу становилось все труднее, и тем тяжелее давалось молчание, он и заговорил. – Помнишь ли ты, друг мой, Великое Стояние и Долгий Сон?

Вновь пришла пора кивать рогатой голове. Слов Гард, друг моего отца, не сказал: ему, верно, и самому нелегко давались эти воспоминания.

– Помнишь ли ты, кто был в нашей ватаге знатным скальдом до Долгого Сна, и сколько скальдов в ней было кроме одного знатного? – отец справился с гневом: возможно, тому помогла явно терзающая Улава Аудунссона печаль.

– Я помню это, Улав, некогда называемый Звонким Бакстагом, – согласился глашатай. – Я ведь и сам ходил в той ватаге, и именно моими руками могучий Одинссон сломал шею последнего фомора полуночных вод.

– Тогда к чему этот разговор, эта просьба и этот, – отец ткнул кулаком кошель, никуда не девшийся со стола, – фунд? Отправил ли бы ты своего сына учиться такому, зная судьбу, которая будет его ждать?

Отец замолчал, то ли сказав все, что хотел, то ли временно утратив дар речи.

– Великое Стояние, Долгий Сон… – голос послышался неожиданно, и явлен он был только мне: Хетьяр Сигурдссон вновь очнулся от своего сна, или почему еще духи могут так долго молчать. – А ведь я знаю эту легенду, читал где-то.

Возражать я не стал: мне было интересно. Отец никогда не то, чтобы не рассказывал эту историю, он и слов этих старался при мне не называть.

– Если кратко, то ватага, в которой ходил твой отец, наткнулась на последнего живого ледяного изверга – у вас их называют фоморами – и самонадеянно решила его одолеть. Правда, я могу путаться в деталях, все-таки, у нас даже не до конца были уверены в том, что это было на самом деле, а не просто кто-то выдумал, – повинился дух человека, при жизни прозванного Строителем.

– Я напомню тебе, сын Гулкьяфурина, если ты подзабыл, – отец вновь обрел способность говорить и начал про интересное, поэтому говорливого духа я попросил помолчать. – Заодно и тебе, сын мой Амлет, стоит знать о забытом некоторыми. Сила нашей ватаги была не только в кораблях и воинах, сам гальдур был нами, а мы были им: нас, скальдов, в поход вышло девять! Сколько же осталось?

– Двое, брат мой, – вдруг подал голос Фрекки, и в голосе его не было никакого ехидства. – Только два псоглавых скальда проснулись от Долгого Сна, ты и мой названный брат Гунд, которого теперь все зовут Старым, а когда-то за молодой и звонкий голос звали Ярлом Серебряным!

– Да, и теперь Гунда, который младше меня годами, все принимают за древнего старика, что мало ест, очень рано просыпается поутру и не умеет и ста шагов пройти без палки! – отец говорил все громче, и, наконец, забывшись, со всей своей силы обрушил сжатый кулак на крепкую дубовую столешницу.

Стол треснул. Отец, опомнившись, замолчал: он смотрел неотрывно на длинный скол, разделивший толстую доску и весь стол на две неравные части, и на морде его читалось изумленное «Это что, я так сам?»

– Дозволит ли почтенная статгенгилла сказать и мне, раз уж мое имя вспомнили в собрании? – голос, надтреснутый и немного лающий, я узнал: из дальнего и темного угла о себе заявил рекомый Гунд, сын Асъяфна, и я не сразу вспомнил имя его почтенного отца.

– Твой подвиг навсегда дал тебе право голоса в собраниях, Гунд, прозванный Старым, – согласилась мать. – Сейчас же и вовсе время тебе сказать, а иным некоторым смирить буйный норов и послушать!

– Я хочу напомнить собравшимся первый альтинг Исландии, и ту грозную весть, что сам ты, Улав Аудунссон, тогда принес на суд достойнейших, – голос Старого Гунда, обычно тихий и тусклый, сейчас расправил поистине серебряные крылья свои, и звенел под сводами общинного дома, будто во дворце знатного ярла. – То, что произошло почти только что, и о чем сложат не одну сагу, не той ли же цепи звено?

– Скажи им, Старый! – поддержал говорящего кто-то еще: голоса я не узнал и лица в полумраке не рассмотрел.

– Я скажу: грядет буря! И к буре этой мы не готовы, вот что я скажу еще! – почти пропел будто разом помолодевший Гунд. – В этом бою с нами был один знатный скальд, всего один на дальний поход, большой город и всех гостей, явившихся из иных мест! Если бы не истинный дар твоего сына…

– Мы бы не досчитались куда большего числа достойных! – слова эти были сказаны вразнобой и разные, но все, их сказавшие, имели в виду одно и то же.

– Нам очень нужны скальды, и Амлету нужно учиться, – вдруг согласился отец. – Но здесь, так выходит, решаю не только я. Сын мой… Он юн, но никто не сможет правдиво отрицать, показал себя настоящим мужчиной.

– Посмотри, отец, – я показал туда, где только что стоял стол, а на столе лежал кошель. Теперь вместо стола имелись два разновеликих обломка, между ними же, на скобленом полу, высилась горка серебряных монет. Кошель, верно, лопнул.

– Неважно, развязан кошель или лопнул сам: причиной тому стало твое деяние, и сила удара была такова, что никто, кроме Владетеля Молний не смог бы направить твою руку! – я перевел дух и добавил уже тише. – Фунд принят, значит, и решение общее одобрено.