Анка

— Я за орденом не гонюсь. Было бы денег побольше!

— Будет! — заверил майор. — Ну, до скорой встречи тут в Краснодаре. Итак, помни: осторожность и еще раз осторожность…

— За этот котелок, — Бирюк постучал себя пальцем по лбу, — будьте покойны…

Машина бешено мчалась по шоссейной дороге, взвихривая сыпучую поземку. Бирюк, покачиваясь на заднем сиденье, размышлял:

«Выходит, у них гайка ослабла, ежели надумали к морю драпать?.. Неужели красные одолевают?.. Ну, а почему тогда майор остается в Краснодаре?.. Значит, верит в силу германской армии? А чего же они, в таком разе, под Сталинградом обмарались?.. Тьфу, туды-растуды… И на кой черт я ломаю себе голову такими думками… Лишь бы в моем кармане деньга не переводилась… А там пускай они хоть все пропадом пропадут…»

Шофер остановил машину. Бирюк открыл дверцу, выглянул. Кругом плотной стеной стоял могучий дубняк, припушенный снегом. Где-то за увалами не смолкала орудийная канонада. Солнце опускалось за вершины гор. Впереди, метрах в пятидесяти, валкой трусцой дорогу перебежал волк и скрылся за толстыми стволами дубов. Бирюк вылез из машины, еще раз огляделся вокруг, пригнулся и по-волчьи нырнул в лес.

XXXV

Юхим Цыбуля и его подчасок стояли на посту, зорко наблюдая за безмолвным лесом, чернеющим за поляной. Прислушиваясь к пушечным выстрелам, гремевшим у перевала, Цыбуля говорил подчаску:

— Эх, братику! Нам бы одно орудие да пару минометов. Вот тогда бы мы с развеселой песенкой встречали бы фрицев.

— Отбить надо у них.

— А с чем? Каждый патрон на учете. Пулемет у нас есть, а стоит он в пещере без дела, в безработные зачислен. С пустыми лентами не поработаешь.

— Врукопашную кинуться на фрицев и взять у них боеприпасы.

— Голыми руками не возьмешь, только обожжешься. Да и сколько у нас в отряде осталось рук! Подсчитай-ка.

— Что мало то мало, твоя правда, дружок, — с грустью подтвердил подчасок.

К ним подошла Анка, поздоровалась.

— Туда? — кивнул на лес подчасок.

— Туда, — ответила Анка.

Цыбуля внимательно осмотрел Анку с головы до ног, улыбнулся.

— Что, Юхим? Смешно, небось, выгляжу?

— Почему смешно… Нет, все в порядке. Выглядишь ты, сестрица, заправской деревенской бабенкой. Шубка с заячьим воротником, теплый платок, сапоги да веревка под мышкой, чтоб валежник было удобнее нести в вязанке. Так?

— Верно.

— И чехол с финкой, притороченный к тесемочному пояску. Мало ли какое зверье в лесу может повстречаться…

Анка вынула из-за пазухи пистолет:

— У меня для всякого зверья есть припасы.

— А вот зачем у тебя, сестрица, сумка с красным крестом при боку?

— Привычка, — засмеялась Анка. Она сняла санитарную сумку, которая к тому ж была совершенно пуста, повесила на сук. — На обратном пути захвачу.

— Когда вернешься?

— Нынче.

— Ну, счастливо тебе.

Анка пошла лесом в обход поляны. Юхим смотрел ей вслед, пока она не скрылась.

— До чего же смелая да отчаянная. Молодец! — и он даже языком прищелкнул.

— Морячка! — с гордостью пояснил подчасок.

Анка еще в тот раз, когда приходила со Скибой, прощаясь с Пахомовной, условилась о том, что в следующий приход она будет стоять под тем же дубом, где ожидала Скибу, и время от времени на минуту-две выглядывать из укрытия. Заметив Анку, Пахомовна должна выйти из сторожки и поманить ее к себе. Это означало бы, что в сторожке никого из посторонних нет. Если же Пахомовна два раза отмахнется рукой, то заходить нельзя.

В первые дни Пахомовна поочередно с внуком дежурили у окошка, следя за старым дубом. Но прошел месяц, другой, а Анка все не приходила. Пахомовна решила, что партизанский отряд перебазировался, и перестала вести наблюдение.

Но сегодня, случайно подойдя к окошку, Пахомовна напрягла зрение, прильнула к стеклу. Ей показалось, будто какая-то тень мелькнула и скрылась за дубом… Когда Анка снова высунулась из укрытия, Пахомовна торопливо вышла из сторожки и поманила к себе партизанку.

Анка ввалилась в сторожку с вязанкой валежника на спине.

— Заходи, милая, заходи, — радушно встретила ее Пахомовна. — А я-то и не знала, что подумать. Нет тебя и нет. Раздевайся, Аннушка. Гляди, озябла, а?

Анка сбросила со спины валежник и, забыв поздороваться, кинулась к мальчику, внуку Пахомовны. Маленький Фрол сидел за столом, разматывая бинты, извлекал из пакетов марлю и складывал ее горкой.

— Где ты раздобыл такое добро? — радостно вскрикнула она, увидев белоснежные бинты и марлю. — Да наши партизаны все нательные рубахи исполосовали на ленты… Перевязывать раны нечем.

— Фрицы вчерась в Шабановском оставили. Видать забыли. Они много раненых кудась-то повезли. А у Петьки Остапенко еще больше. У него и вата есть, и ёд в маленьких бутылочках. Не дал мне ёду, пожадничал…

— Пахомовна, — умоляюще посмотрела на нее Анка, — родная, золотая… Как бы достать для наших.

— Сейчас, — сказала Пахомовна. — Фролка, скоренько беги к Петьке, возьми все, что у него есть. На ухо скажи ему: для партизан, мол.

— Тетенька, забирайте все, — Фролка пододвинул к ней бинты и марлю, а сам выскочил из-за стола, оделся и к двери: — Я сейчас вернусь…

Разглядывая подарок Фролки, Анка задумчиво проговорила:

— А во что же я возьму, если ребята еще принесут?

— Найдем. У меня есть чистый ситцевый платок.

— Спасибо, Пахомовна. От всех партизан спасибо. То-то радости сколько у них будет!.. Вот только с патронами у нас плохо, — понизила голос Анка.

— Тяжело?

— Очень. Два нападения на нас было. Отбились, но скольких своих после боя недосчитались… А ваш не приходил?

— Нет.

— А меня за этим и прислали. Нам обязательно нужно связаться с каким-нибудь партизанским отрядом. Только на вашего старика и надеялись.

— Не приходил.

— Беда.

— И у меня, Аннушка, беда за бедой. Сын погиб на фронте в сорок первом. В прошлом году сноха занемогла, слегла в постель и не поднялась. От простуды померла. А теперь вот… Слышишь, в горах орудия гукают?

— Слышу.

— Может, и старика уже нет в живых…

— Все может быть, родная…

В сторожку влетели запыхавшиеся ребята.

— Здравствуйте, тетенька! — поздоровался Петька, шмыгая носом.

— Здравствуй, мальчик!

Петька и Фролка, не теряя времени, начали выгружать из-за пазух бинты, марлю, вату и складывали все это на столе. Анка, радостно улыбаясь, опросила Петьку:

— А знаешь, кому я понесу твой и Фролкин подарки?

— Знаю, — шмыгая носом, ответил Петька. — Партизанам.

— Умница. Ты добрый мальчик. Славный. Утри нос, и я от имени всех партизан, поцелую тебя.

— Не хо-о-очу… — смущенно пробормотал Петька, вынимая из карманов флаконы с йодом.