Анна

На глиняном полу остались обгорелые следы от ее шагов.

— О, в-великий ог-гненный д-дух, — заикаясь заблеял вождь, согнувшись в поклоне. — Я в-виноват перед тобой.

— Это правда. Я разгневана и обижена твоими речами. Но… гневаюсь я не только за это, — так же спокойно, но оттого еще более жутко поправила его «дух». — Ты осквернил законы предков, духов, сами устои мира. Ты позарился на женщину, которая уже принадлежит мужчине. Приговорил к смерти невиновного.

— Он виновен, — возразил Аран. — Он украл наших женщин!

— Разве? А разве они не ушли от вас по доброй воле? Разве не покинули селение потому, что их приволокли сюда силой? Если бы женщине было здесь хорошо, она бы не ушла с чужаком.

Огненная девушка озвучивала мои мысли, выдавала мои доводы, но в ее исполнении, в реве пламени они доходили до мужчин лучше и быстрее.

— Если мы не будем приводить женщин силой — то вымрем, о великая, — упавшим голосом попытался оправдаться Аран. И мне даже стало его жаль. Столько боли, безнадежности и отчаяния было в этом признании собственной беспомощности.

— Не силой веди женщину в селение, — сжалилась «дух» над вождем. — Но дай ей уважение, заботу, любовь и голос. Дай ей имя, права и достоинство. Дай ей то, что она не получит, даже родившись в огромном замке с тысячей слуг. И она сама придет к тебе. Ко всем вам, — «дух» обернулась к присутствующим, уже опускающимся на колени. И у меня горло перехватило от торжественности момента. А Рейм как-то подозрительно покосился на меня. Очень подозреваю, что кто-то догадался, откуда растут ноги у этого духа. Но… плевать. — Слухи ползут по миру быстрее, чем ты думаешь, Аран. И если ты услышишь меня и сделаешь то, о чем я тебе говорю, то ваши дети не будут знать вашей беды.

Она закончила речь. Замерла. Ну и о нас с Реймом «не забыла», кивнув нам на прощанье, словно в знак уважения. А после легко ступила назад в очаг, вспыхнула напоследок языками пламени, выбросив в небо сноп искр, и исчезла.

И на этом начали таять мои последние силы. Ноги подкосились, я чуть было не упала, но Рейм придержал. Ровно настолько, чтобы не привлекать излишнего внимания.

— Потерпи чуть, — прошептал он мне на ухо. И уже Арану: — Что ты теперь скажешь, вождь? Неужели к тебе должны сойти боги, чтобы ты запомнил законы?

Не надо «богов»! Богов я уже не смогу…

— Вы свободны, — прогудело в ответ все еще ошарашенное. — Если пожелаете, вас примут как гостей. А утром отправитесь дальше. В землях сангров вас никто не тронет.

И хотелось бы согласиться и принять предложение. Но как-то мы уже и так нагостевались.

— Благодарю. Но мы и без того потеряли слишком много времени. Нас ждут, и лучше нам не задерживаться больше. Но прежде я все же хотел бы, чтобы нам вернули наши вещи. В первую очередь мою перевязь и сумку моей жены.

— Конечно, — все так же тихо и ошарашенно ответил Аран. — Рад буду снова видеть в наших землях избранных духами.

Звучало пафосно, очень многообещающе, но ни капли не искренне. От нас очень уж хотели избавиться. А кто против? Я уже просто не могла это слушать. Моя душа радовалась, что мы выпутались из этого всего. И даже без кровопролития.

На прощание нам выдали еще и лошадь. И какие-то припасы. Найрин догнала меня уже на окраине селения, вручила флягу с вином и пожелала хорошего пути. Ее глаза светились от радости. И пусть я валилась с ног от усталости, — у меня на душе тоже было тепло и радостно.

Мы покидали селение поспешно. Несмотря на то, как быстро и кардинально изменилось отношение к нам у местных жителей, уверенности, что все не повторится, не было. Потому мы с Реймом просто молча уходили в ночь, даже не оглядываясь.

Густой старый лес обступил нас сразу же, как только селение осталось позади. Приветствовал тихим шелестом листвы, уханьем совы, потрескиванием старых веток, в один момент отрезав от всего человеческого. Казалось, оглянись — и уже не увидишь огней, не ощутишь запаха дыма, а все, что случилось, останется просто воспоминанием. Даже задумаешься — было ли это на самом деле.

По мере того, как мы отдалялись от селения и уходили все дальше вглубь леса, — становилось все темнее. Если бы я не держалась за поводья, то точно бы потерялась. Не видно было ни зги уже. И где именно шел Рейм, я скорее угадывала, чем видела.

Надеюсь, меня он тоже не сильно различал в темноте. А то имелось у меня ощущение, что выгляжу я откровенно убого. Сил осталось ничтожно мало, и растрачивать их приходилось разве что на то, чтобы ноги переставлять. И все равно я спотыкалась, дергала повод, лошадь, и без того изрядно нервничающая в темноте, фыркала и пыталась упрямиться. Но если и оступалась, то тут же успокаивалась под твердой рукой моего спутника.

— Может, где-нибудь сделаем привал? — робко не то спросила, не то предложила я после того, как споткнулась об очередную корягу и едва не упала прямо под копыта лошади.

— А не боишься, что сангры придут в себя и поймут, что ты им устроила незабываемое представление, не имеющее ничего общего с реальностью? И решат… ну не знаю даже… казнить нас, например, не просто как врагов, а сжечь как богохульников и колдунов? — как-то пугающе спокойно принялся то ли спрашивать, а то ли рассуждать вслух Рейм.

Мне этот тон не понравился совершенно. Может, потому, что я считала, что поступила очень даже правильно. И не только для нас, а и для самих сангров.

— Ну, для начала это позволило нам уйти без крови и даже с кое-какими припасами. Лошадь опять же, — тут я снова споткнулась, едва не упала, и дернула несчастное животное за повод так сильно и резко, что оно не зафыркало, а откровенно и возмущённо заржало. — Прости, милая.

— Милый, раз на то пошло. Это жеребец, — угрюмо поправил меня Рейм, и продолжил все тем же тоном занудного наставника по этикету: — Ты понятия не имела, чего ждать от этих племен! Ты ничего о них не знала. Не представляла, какие у них традиции и верования. А если бы они посчитали, что это знак и нас нужно принести в жертву? Что тогда?

Ничего. Я про это не думала. Мне не хотелось кровопролития, не хотелось боли, не хотелось больше страха. И очень хотелось хоть немного изменить жизнь женщин, которые ничего доброго, возможно, в жизни своей не видели. Их купили и продали, снова продали и купили.

Где именно потеряла свою личность Найрин? Когда она перестала даже имя свое считать чем-то важным? Ее не просто превратили в домашнее животное. Она приняла эту судьбу, уже не пытаясь даже думать, что заслуживает лучшего. Ее сломали.