Антиидеи

Будущее ныне неудержимо и ускоренно вторгается в настоящее. Эта истина, которую теперь в значительной мере осознали не только фантасты, философы, социологи, но и массы людей, ранее ограничивавшихся своими сегодняшними, непосредственными потребностями, интересами, трудностями. Гигантское ускорение поступательного развития общества придает особое значение социальному предвидению. И это предвидение прямо смыкается с социально-нравственной оценкой настоящего. Ведь будущее – не однозначно и однолинейно: оно скрывает в себе ряд (хотя и разной степени осуществимости) возможностей развития. Будущее создается в настоящем, сегодняшней деятельностью людей. Настоящее – колыбель будущего. Но и будущее – через диапазон присущих ему вероятностей – воздействует на настоящее, стимулируя появление в нем нового. Представление о будущем, влияя на настоящую деятельность людей, побуждает их концентрировать свои усилия на реализацию определенных возможностей. Ценностное предпочтение будущего далеко не безразлично для поступательного хода истории. Это тем более важно учитывать, что многие исторические последствия человеческой деятельности, имевшие ранее значение отдаленных и неопределенных, ныне все более превращаются в прямые и предсказуемые. Жизнь одного поколения теперь вбирает в себя столько перемен, сколько ранее не выпадало на долю нескольких поколений. Ускоренный бег социального времени требует нового приспособления к нему психики человека. Ведь люди, родившиеся на рубеже XIX и XX веков, бывшие свидетелями первой мировой войны, Октябрьской революции в России, пережили и вторую мировую войну, стали очевидцами образования Содружества социалистических стран, узнали о взрывах атомной бомбы; им, свидетелям первых полетов на самолете и экспериментов с сигналами радио Попова, удалось увидеть на экранах телевизоров передачи из космоса. Современным поколениям нужно будет привыкнуть к стольким новшествам и переменам, скольких ранее человечество не знало за столетия. Этим поколениям приходится принять па себя груз нравственной ответственности за последствия своей деятельности, которые обнаружатся не где-то в отдаленном будущем, при жизни праправнуков, а в их пожилом возрасте, при жизни их детей. Личность живет не только своей индивидуальной жизнью, но всегда (сознательно или бессознательно) также жизнью современного ему общества, современной эпохи. И если будущее ускоренно входит в поступь эпохи, биение пульса, ход перемен и событий, то это прямо сказывается на нравственном самочувствии человека. Перед отдельной личностью могут постоянно возникать непосредственные задачи, проблемы и более отдаленные цели, перспективы, у которых он черпает свои надежды; в этом процессе, даже если он кажется индивидуально-личным, обособленным, скрывается ритм, течение общественной исторической жизни; от подспудного влияния этого течения может избавиться разве что настоящий отшельник. Если в течение социального времени наблюдается оскудение его ценностного смысла, если оно перестает отвечать на вопросы, превосходящие по своему нравственному содержанию мимолетно-мелочные, частные нужды индивида, тогда это вызывает ощущение подавленности, неуверенности, неудовлетворенности, беспокойства. Бег социальных перемен, ритм исторического времени может возвышать, интенсифицировать нравственную самооценку личности или, напротив, принижать, обесценивать ее. Господствующее в обществе мировоззрение всегда стремилось сгладить, затушевать с помощью иллюзий и самовнушения это обесценение. Видимо, поэтому буржуазное мировоззрение – в том числе его философско-эти-ческие, социально-политические концепции- столь настороженно и чутко реагирует на чувство времени у современного человека, находя самые различные способы воздействия на это чувство.

Прежние общественные уклады оправдывали свои системы ценностей ссылками на прошлое, на традиции и вековые обычаи; современные же в поисках оправдания своего существования обращаются прежде всего к социально-нравственному идеалу желательного будущего. Эта идеологическая особенность нашего времени соответствует всему характеру социально-исторического развития, его ускоренному темпу, порывистому ритму и широте перемен. Даже чисто научное предвидение будущего имеет не только познавательное, описательное значение, но и нормативно-ценностное, идеологическое. В этом – одна из причин бурного расцвета футурологии, различных попыток прогнозирования будущего. Здесь же, в нормативно-ценностной сфере прогностики, пролегает «огневой рубеж» конфронтации марксистского и буржуазного мировоззрения: буржуазные футурологические концепции противопоставляются теории научного коммунизма.

Впрочем, нас здесь интересует не весь комплекс современных представлений о будущем, содержащийся в буржуазном мировоззрении, а та его часть, которая носит откровенно реакционный характер, или даже более узко – то его мировоззренческое ядро, которое содержит откровенно антигуманистические идейные образования, утверждая безысходный трагизм течения социально-исторического времени, бесполезность усилий человека сделать будущее лучше, тогда как оно якобы всегда приносит лишь новые страдания и несчастья.

Одним из таких негативных идейных образований и выступает представление о неискоренимой иронии истории, обращающей якобы в зловещую насмешку все устремления людей – как массовые, так и индивидуально-личные. Эта антиидея означает морально-ценностное отрицание всех попыток творчества людей в истории. Ее скептическое жало призвано отравить ядом сомнения всякое человеческое начинание, внедряя в сознание пессимистическое убеждение в тщете всех человеческих усилий, в непреодолимости несчастья и страданий. Всякая попытка в истории достичь поставленных поколениями благородных целей с этой точки зрения оборачивается новым злом. Торжествует зло, как бы насмехаясь над человеческими усилиями, принесенными жертвами и тяготами. Правда, появляется зло в новой, неведомой ранее форме. Новизна зла – вот итог всех усилий воплотить добро в истории. При этом зло состоит даже вовсе не в том, что люди не достигают поставленных целей. Нет, они могут их достигать, и даже в довольно адекватном к первоначальным замыслам виде (хотя последнее и случается весьма редко). Но, достигнув, они обнаруживают, что породили новое, неожиданное зло и несчастье. Манящая добром и счастьем призывная улыбка будущего, за которое страстно боролись, оборачивается гримасой иронии настоящего, которое, как бы издеваясь над достижениями человека, ставит его в еще более безысходное, отчаянно-мучительное положение. История иронизирует над своими творцами, ввергая их в пучину новых бедствий, круша их надежды на лучшее будущее. Заметим с самого начала, что эта мрачная антиидея о безысходной, трагической для судеб людей иронии истории тем и привлекает наиболее последовательных буржуазных идеологов, что легко может быть поставлена на службу антикоммунизму. Солидный мыслительный материал, накопленный в рамках этого пессимистического идеййого образования (у С. Кьеркегора, К. Барта, А. Либерта, Н. Бердяева, Р. Нибура), прямо оборачивается против оптимизма коммунистического идеала будущего. Недаром Р. Нибур откровенно использовал эту антиидею против социалистической революции, утверждая, что она ведет к «ироническим», неожиданным для ее сторонников результатам. Он даже попытался подобным образом интерпретировать ход Октябрьской социалистической революции в России (причем, видимо, с целью создания впечатления большой убедительности и непредвзятости, ссылался как на своих идейных предшественников не только на К. Барта, но и на… Ф. Энгельса!). Другой американский идеолог, Б. Нельсон, упрекает К. Маркса в том, что он не предусмотрел, что новое общество может создать новые «механизмы саморазрушения», вызвав новые страдания и несчастья людей. «Жестокая судьба преследует идеалы и идеи,- пишет он.- Их первозданная чистота выхолащивается и даже извращается. Бюрократизация подстерегает каждый порыв. Всякое новое видение подчиняется стандартизации. Всякая вспышка духа гаснет в единообразии. Это уже произошло с Нагорной проповедью Христа, с тезисами Лютера и безусловно должно случиться с Коммунистическим манифестом Маркса и Энгельса»1.

1 The Origines of Modern Consciousness Ed. J. Weiss, Detroit, 1965, p. 162.

Короче говоря, борьба за будущее ничего не стоит, ибо все всегда кончается неудачей.

Эту же мысль в специфически экзистенциалистском и мистически-религиозном духе развивал в своих сочинениях Н. Бердяев. По его мнению, никакое социальное совершенство не может устранить страдания от смерти, любви, ревности, зависти, непонятости, разочарования в людях, измены, уязвленного самолюбия и т. п. Причем именно тогда, когда будет создан новый общественный порядок, свободный от несправедливости, материального недостатка, невежества, именно тогда, дескать, людей охватит духовная тоска, именно тогда массы людей, а не избранные только полностью почувствуют невыносимый трагизм жизни1.

1 См.: Бердяев Н. Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого, с. 102.

Парадокс времени состоит, согласно концепции Н. Бердяева, в том, что новое появляется не в историческом времени, а во времени экзистенциальном, расположенном в сфере личной судьбы. Это и есть трагизм человека в истории, не могущего слить эти два течения времени. Так, идеалистически разорвав течение социального и личного времени, приписав последнему некую надысторическую, таинственную творческую силу, Н. Бердяев обосновывал мысль о безнадежности упований людей на лучшее будущее, достигаемое с помощью поступательного общественного развития. Более того, он проводит мрачную мысль о том, что история и ее временное течение движется ненавистью, а не любовью: «…и с остротой ненависти связаны наиболее динамические ее моменты». «В сущности, история делалась как преступление»2,

2 Бердяев Н. Опыт эсхатологической метафизики, с. 180.

– заключает Н. Бердяев.

Столь мрачный взгляд на будущее – достояние многих видных буржуазных идеологов. Например, по мысли А. Тойнби, человечество ныне потеряло всякие ориентиры и «не видит пути в будущее», его ожидает либо «самоликвидация», либо исчезновение личности в «тоталитарном» мировом режиме1.

1 ТоупЪее A. Surviving the Future. L., 1971, p. 154.

Гибель человека, порабощенного техникой и утратившего нравственную и духовную самобытность, предрекали также Л. Мамфорд, Ж. Эллюль, П. Гудмэн и другие. Ныне «миллионы человеческих существ живут в тени тотальной катастрофы»2,

2 Mumford L. Myth of the Machine. N. Y., 1970, p. 75.

обесчеловечиваясь и теряя смысл существования, считал Л. Мамфорд.

Пессимистическое представление о будущем буржуазные идеологи прямо противопоставляют марксистско-ленинскому учению о прогрессе, как якобы ненаучной нормативно-утопической схеме исторического развития3.

3 Примером подобного подхода может служить работа Р. Таккера «Марксистская революционная идея» (Tucker Д. The Marxist Revolutionary Idea. N. Y., 1969) и книга Ф. Грайер «Марксистская этическая теория в Советском Союзе» (Grier Ph. Т., Marxist Ethical Theory in tho Seviet Union. Boston 1978).

Критику антимарксистских нападок на нравственный прогресс мы предпринимали ранее в книге «Критерий нравственного прогресса» (М., 1967).

Как прорицает в этой связи К. Поппер, марксистам, «даже при самых лучших намерениях создать на Земле рай, удается создать лишь ад – тот самый ад, который только человек может приготовить своим собратьям»4.

4 Popper К. The Open Society and its Enemies. L., 1962, v. 2, p. 86.

Американский идеолог А. Улэм считает утопичным марксистский социализм, который при попытках его достижения оборачивается неожиданными результатами1,

1 Ulam A. Socialism and Utopia. Daedalus, 1965, Spring.

а английский этик X. Мейнелл считает, что никто не может дать гарантии того, что в итоге революции «результирующая сумма несчастий и притеснений не окажется реально хуже, чем в настоящем»2.

2 Meynell H. Freud, Marx and Morals, p. 84.

С несколько иных позиций критикует нравственную футурологию экзистенциальная философия. Предположим, говорят философы этой ориентации, что возможно создание четкого социального прогноза, достаточно обоснованного, чтобы устранить с известной степенью приближения деструктивное влияние «иронии истории». Но сам факт следования этому проекту предполагает, что человеческие действия должны быть в каждый определенный момент строго детерминированы. Таким образом, на алтарь будущего абстрактного добра кладется реальная, невосполнимая, фундаментальная ценность личностного бытия – свобода. Новое зло «иронии истории» оказывается… запрограммированным злом отречения от индивидуальности, творчества во всех областях жизни, в том числе и моральной. Истоки подобных взглядов следует искать в наивной иллюзии возможности «абсолютной свободы», а также заезженном представлении о том, что всякое планирование, особенно социальное, подобно прокрустову ложу урезает игру спонтанных индивидуальных устремлений, неизбежно связано с декретированием, насилием, подавлением и т. д.

Представление об иронии истории, разумеется, не беспочвенно, оно базируется на ряде реальных особенностей общественного развития. Особенностей, которые в этом представлении абсолютизированы и пессимистически вывернуты наизнанку. Еще Гегель обращал внимание на тот факт, что люди в истории «добиваются удовлетворения своих интересов, но благодаря этому осуществляется и нечто дальнейшее, нечто такое, что скрыто содержится в них, но не сознавалось ими и не входило в их намерения», что здесь «получаются еще и несколько иные результаты, чем те, к которым они стремятся…»1.