Аполлоша

– На блюдечке с голубой каемочкой, – без выражения закончил Гоша.

– Точно, – обрадовался Игнат, – как в «Золотом теленке».

– Твоя начитанность потрясает, полковник, – Гоша выпил залпом коньяк. – Чего ты от меня хочешь?

– Боевая задача, Гошка: выйти на Утинского и заключить сделку на бумаге и по совести. Мы ему – информацию, он нам – миллиард, если все сбудется.

– Игнатий! Я всю нашу с тобой соседскую жизнь подозревал, что ты кретин. Иногда мне казалось, что полный кретин. Но теперь я знаю твердо: ты клинический, патологический, абсолютный, уникальный, безнадежный идиот. И в такой же степени кретин.

Игнат заулыбался, отчего подросшие за последние годы брыжи мягко улеглись на ключицы, сделав лицо его добрым и очаровательно самодовольным, как у Карлсона.

– Упражняешься, драмадел хренов! А зря! Хочешь сказать, кто ж нам поверит? Не дослушал, обижаешь друга, оскорбляешь достоинство нашего Аполлоши, который тебя миллионером сделал. Нехорошо…

– Да пошел ты!

– Отвечаю на твои грязные выпады конкретным планом. Опять-таки он внушил.

– Ты хоть в уборную-то ходишь без его команды?

– Пропускаю мимо ушей. Слушай сюда! Мы срочно, любыми путями выходим на Утинского. Помогут детские воспоминания, дружба родителей, ностальгия и все такое. Встречаемся. Ты представляешься как человек с открывшимся феноменальным даром предвидения. Приобрел, сильно ударившись башкой о скалу в экспедиции. Я – друг и ассистент. Рассказываешь о грядущем в октябре мировом кризисе. Ежу понятно, его, Утинского, капиталы под страшной угрозой, как у всех, кто держит деньги в акциях или чего-то делает на продажу. В доказательство своего чудесного дара кладешь перед ним наши биржевые отчеты. Он финансист, ничего объяснять не надо. Он охереет, любой бы охерел. Я, кстати, еще удивляюсь, как нас бандиты не выкрали до сих пор и горячими утюгами не выпытали нашу тайну. Но все равно для него отчетов мало. Он человек серьезный и осторожный, иначе не стал бы мультимиллионером. Конечно, просит продемонстрировать. Ты предлагаешь эксперимент на завтра. Едем домой, с утра диктуем ему по телефону или гоним по «СКАЙПу» Аполлошины ставки, чтобы лично убедился. Он ошарашен и почти созрел. И тогда мы выкладываем главный свой аргумент – деньги.

– Какие деньги? – машинально спросил Гоша. Он не очень-то вслушивался в этот дикий бред, но тревога усиливалась.

– Наши деньги, Гошенька, все наши деньги. Ну почти все. Тридцать миллионов рублей, или миллион с лишним долларов в переводе на более понятный для него язык.

– В каком смысле – выкладываем?

– Отдаем в залог, как гарантию нашей честности, уверенности и правоты. Но это не все. Мы пишем расписки на продажу наших с тобой обветшалых, но дорогих квартир в центре Москвы гражданину Утинскому за смешные деньги, за символические – ну, скажем, десять тысяч долларов штука. При цене добрых четыреста, а то и пятьсот тысяч каждая. Мы, у которых, кроме этого, вообще ничего нет. Но… Он все равно проверит. У таких служба безопасности – ого-го, любого по всем каналам пробьют. И что? Я – овдовевший военный пенсионер в драном плаще, ты – еще недавно нищий писака на излете творческих сил, владелец ржавого «жигуленка» допотопного года выпуска. Связей в преступном мире нет. И оба не психи, в диспансере не числимся, производим впечатление нормальных, здоровых россиян предпенсионного возраста. Да у тебя вдобавок высшее образование, интеллигентность, Пастернака цитируешь, святые воспоминания о папе с мамой. И о его родителях тоже. Так с какого рожна и перепугу, с какого бодуна, задает он себе вопрос, мы кладем на кон, можно сказать, в топку бросаем чудом заработанный капитал и единственную крышу над головой? И вот тогда Утинский поверит окончательно. Понял, Гошик? Поверит? Я знаю. Это ОН мне обещал… Ну, как тебе?

«Феномен», которому предстояло стукнуться башкой о скалу, молчал. Зловещая пауза нависла над Игнатом, как черная грозовая туча над головой гипертоника в кризе. И тут Гоша катапультировался из кресла. И разразилось…

Так русско-еврейский интеллигент Георгий Арнольдович Колесов, вооруженный «великим и могучим», еще никогда не орал, нещадно брызжа слюною в сторону парализованного Игната. Такого истерического вдохновения он еще никогда не испытывал.

– За-чем-те-бе-мил-ли-ард-бля-ту-па-я-ско-ти-на-бля-жир-на-я-бес-тол-ко-вая-сол-да-фо-ни-на е… т… м…?! Чего тебе надо?! Для какой жизни?! Что ты собираешься покупать? Здоровую печень, чтобы выпить еще две цистерны водки? Новое сердце, чтобы сбежать от инфаркта? Новый х… метровый и потенцию к нему в комплекте? Счастливую старость, бля? Золотые шахматы и чемпиона мира в качестве тренера, чтобы твоя безмозглая репа запомнила сицилианскую защиту, и тогда обыгрывать меня раз в год? А может, песочницу детскую из золота? А что – засыплем ее до краев золотым песком! Во картинка: два немощных старика, под присмотром братьев Альцгеймера и Паркинсона сидят рядышком в маразме и куличики делают, окропив там все предварительно для вязкости! А еще лично тебе советую гроб золотой и место на Новодевичьем или на Пер-Лашез в Париже. И надгробье из каррарского мрамора, а по нему, бля, золотом: «Здесь лежит величайший козел на свете, русский предприниматель-муд…б, лучший друг бронзового бога Аполлоши!»

Багровый, в испарине, с глазами навыкате, Гоша рухнул назад в кресло и схватился за сердце.

Игнат от испуга вошел в ступор. Но пересилила тревога за друга, он дошел на неверных ногах до аптечки на кухне и накапал валокордину. Тот выпил, немного успокоился, посидел в задумчивости и хрипловато, на сорванном горле заявил:

– Вот что, Игнатий! Я все понял. Я зря иронизировал. Тобою опять овладела мания мести. Синдром твой вернулся. А может и не отпускал. Поэтому тебе заработанного мало. Шлепнуть клиента стоит несравненно дороже. И этот Аполлоша таинственным образом появился, чтобы помочь тебе грохнуть первого вице-премьера правительства России. Пепел Олежки стучит в твоем сердце – не обижайся, я серьезно, Игнаша, это из Тиля Уленшпигеля. Ты инициатор предстоящей операции, а он, Аполлоша, отвечает за финансовую сторону заговора. Но я – я в нем не участвую! Прости, дружище: без меня. И можешь презирать меня, не общаться больше никогда, тоже убить за одно – я пас.

Гоша перевел дух и уже совершенно спокойно, в повествовательной интонации продолжил:

– Завтра я оформлю доверенность на ячейку на твое имя. Оттуда возьму миллион. Нет, пожалуй, два. Я считаю, что заработал их честно. Остальным владей и делай что хочешь. Подкупай олигархов, вкладывай в биржу, мочи государственных деятелей, пропей, уезжай на Таити, раздай нищим, пусти на благотворительность, открой свой бизнес, и продавайте вместе с Аполлошей хоть экономические прогнозы, хоть пирожки с повидлом – это меня не касается. Я больше в эти игры с вами не играю. Отныне займусь только литературным трудом. Каким – не твое дело. Посвящу ему все оставшееся время жизни. После сегодняшней нашей встречи его у меня, думаю, поубавилось. Итак, завтра в полдень принесу. Будем просто товарищами и добрыми соседями. Встречаться придется намного реже. Я буду занят, и у тебя теперь дел невпроворот. Живи как знаешь. Звони по воскресеньям, если захочешь. Получится выкроить пару часиков, в шахматишки перекинемся. Все, Игнаша, пока!

На этой драматической ноте Георгий Арнольдович встал и, пошатываясь, покинул пенаты бывшего друга, изо всех оставшихся сил грохнув дверью.

Глава седьмая. «Черт с тобой!»

На следующий день Гоша привез доверенность на пользование своей сейфовой ячейкой на имя Игната. С дороги позвонил – не успел ли нажраться с отчаяния и уйти странствовать в город, как бывало не раз. Нет, был дома, голос, правда, странный, не узнать. Гоша не стал и разговаривать, бросил только: «Сейчас зайду!» – и дал отбой. Через пятнадцать минут позвонил в дверь. Хозяин не открывал.

Гоша отпер своим ключом и ввалился в кабинет. Игнат сидел, лицом зарывшись в сложенные на столе руке. Он издавал какие-то странные булькающие звуки и вздохи. «Пьян», – решил Гоша. Он швырнул доверенность и ключ на пол, ближе к Игнатовым ногам, произнес громко, холодно, жестко.

– Очнись! В ящике сорок миллионов. Два взял себе, как договаривались. Желаю тебе удачи. Документы и ключ к ячейке вместе со своими спрячь подальше. Все, я пошел…

И тут Игнат поднял голову. Его трудно было узнать, словно постарел на десять лет. Лицо еще больше обрюзгло, перекосилось, лоб пошел какими-то пунцовыми полосами, в цвет мясистого носа, волосы отчаянно топорщились в разные стороны, из глаз выкатывались слезы, он механически промокал их рукавом халата, шмыгая носом и всхлипывая на коротком вздохе.

За долгие годы Гоша видел его таким только в дни скорби по сыну, а потом по Верке.

У Георгия Арнольдовича остановилось сердце. Весь его гнев и пыл, еще не до конца остывшие после вчерашнего, все его презрение к очумевшему от жажды обогащения «соседу» точно смыло внезапной, хлесткой волною сострадания. Все годы, все годы и бесчисленные дни человеческой близости, не ищущей объяснений душевной привязанности, неформального родства и никогда не выражавшейся вслух, абсолютно иррациональной симпатии словно сжались в плотный комок под горлом и сдавили – не продохнуть, только рыданием, как пробку, выбить.

– Ты чего, Игнаша? Чего расквасился? Брось, ей-богу! Забирай деньги, живи в свое удовольствие. Тут тебе на две жизни хватит с учетом возраста и потребностей. Или давай махнем куда-нибудь на Бермудские острова или на Мадейру, тряхнем стариной, оттянемся, придешь в себя. Любашку с собой возьмем, а? Ну на кой хрен тебе миллиард, зачем рисковать свалившимся на голову богатством? Ну не станешь же ты в самом деле на склоне лет смертоубийство заказывать! Да еще квартиру в залог… Опомнись, Игнатка, черт тебя побери, забудь! Ну хочешь, в шахматишки сыграем, я с тобой водочки выпью, в кино сходим – тысячу лет не были, а?