Аполлоша
Шрифт:
Глава двадцать четвертая. Опять исчез
С первоапрельской торжественной пьянки по 30 апреля включительно они продолжили азартно делать деньги. К 1 мая, когда, уже по традиции, у Игната накрыли очередную «поляну», счета главных «концессионеров» пополнились в сумме еще на 15 миллионов рублей. Оно и понятно: больше ставишь – больше получаешь. Итого, 46 лимонов.
Все прошло замечательно, включая сексуальные утехи, в которых Гоша полноценно и с успехом принял участие, – на этот раз он был в форме и в азарте. Ушел к себе приблизительно в час двадцать. Но еще до приезда Костика и Любаши, зайдя в полдень к Игнату с купленными на вечер продуктами, Георгий Арнольдович предупредил.
– Слушай, я с завтрашнего дня и по четвертое включительно буду занят. Хочу кое-что пописать, а то совсем рука
– Что ты писать собрался? С ума, что ли, сошел? Сценарий копеечный? Гошка, идиот, ты же мультимиллионер, на хрена тебе?!
– Отстань, не твое дело! Хочу и пишу! Все равно биржа откроется только в понедельник, темп не теряем, а ты отдохни, займись чем-нибудь своим. И не вздумай пьянствовать, я тебя умоляю. Наведи порядок в квартире, посмотри телевизор, почитай, наконец, что-нибудь стоящее – ты же раньше так любил читать. Отвлеки мозги, остуди глаза, отдохни. И не дергай меня эти три дня, понял? Дай покой, Игнат, я тебе прошу! Вот, кстати, можешь Любашу поразвлечь, в кино с ней сходи, в театр, на выставку.
– Она завтра в Питер уезжает на пять дней, мать проведывать, – хмуро буркнул Игнат, явно огорченный решением друга.
– Во, с ней поезжай. Покачаешься в колыбели революции, сходите в Эрмитаж, Любаша будет в восторге.
– Ладно, все, вали, никуда я не поеду, найду себе занятие… Кинодраматург хренов! Ты часом не про наши игры сценарий задумал?
– Да пошел ты! – Гоша решительно покинул штаб-квартиру.
Потом были три дня счастья. Они пролетели, «как облака над мастерскою, где горбился его верстак» – лучше, чем эта цитата из Пастернака, Гоша не мог им придумать определения, отметив про себя, что, если бы Борис Леонидович творил в эпоху компьютеров, вся его поэтика просто не могла бы возникнуть.
Забытое ощущение творчества, мучительно-сладкий поиск смыслов, рифм, русскоязычных воплощений Дантовой строфики и мироощущения… и очередной отточенная, звучная терцина, после которой хотелось по-пушкински воскликнуть: ай да Гошка, ай да сукин сын!
Он почти ничего не ел, обо всем забыл, а перед сном накатывала и тяжко донимала досада: целый год не занимался тем, ради чего единственно и стоило жить прежде и уж тем более доживать свой век. Утешался перспективой.
В понедельник с утра он позвонил Игнату. Молчок. А мобильный талдычил: «Абонент не отвечает или временно недоступен». Он спустился, давил звонок. Что-то тревожное, злое, раздражающее подкатило под сердце. Вернулся в себе, взял ключ от Игнашкиной квартиры. Спустился, открыл, вошел. Вроде все в порядке, но… В гостиной-кабинете на столе нет ноутбука. Перешагивая через развалы вещей и предметов, вошел, открыл платяной шкаф: нет Аполлоши. Обыскал квартиру. Даже на антресоли забрался. Статуэтка пропала.
Гоша распахнул створки старого секретера, где Игнат хранил договоры и отчеты по брокерской фирме «Удача – сервис». Все документы были на месте.
Колесов взял себя в руки и, вооруженный отличным знанием Игнатова хозяйства и гардероба, произвел методичный обыск. Он не обнаружил куртки на подстежке, любимой Игнатовой кепки, демисезонных полусапог армейского типа, большой сумки и… паспортов. Обоих. Российского и заграничного, который он заставил Игната обновить на всякий случай пару лет назад.
Гоша в бессилии опустился на рабочий стул, на котором последние месяцы насиживал геморрой, потроша валютную биржу.
«Господи, неужели опять загул, запой! Нельзя было его оставлять. Бывший алкаш в эйфории – верный путь назад, к истокам. А паспорт заграничный ему на что? В безвизовую страну рванул? Один? Например, в Египет. С него станется. Вот ужас!..»
Примерно час Гоша просидел в оцепенении, пытаясь решить, что же предпринять. Не решил.
Набрал Утиста. «Мама болеет. Звонила Игнатию Васильевичу, что не придет. Не отвечал. Костик нормально. Завтра работаем? Ладно, жду».
Гоша закрыл входную дверь и поднялся к себе. Решил терпеть, выбросить все из головы еще на сутки. Сел за перевод, раскрыл подстрочник, увлекся. Не заметил, как стемнело. Жахнул снотворного и заснул, убеждая себя, что утро вечера мудренее.
В девять утра зазвонил мобильный. Рука, схватившая трубку, дрогнула, палец вдавил кнопку, как патрон в тугую обойму: на дисплее высветился Игнатов телефон с каким-то кодом впереди.
– Але,
Гошик, ты?– Не-е-е-т! – заорал Георгий Арнольдович. – Это мудель хренов, связавшийся с другим муделем хреновым, е… т… м… Ты где, сволочь, сука, где ты?
– Спокойно, Гошик, – издевательски безмятежно прошелестела трубка. – Мы в Греции.
– Кто «мы»?
– Догадайся, писатель! Привет тебе от Аполлоши. С его исторической родины. Завтра прилечу, все объясню. Гошик, ты ох…ешь! Рейс 2828 из Афин. Доберусь к вечеру.
Отбой.
Часть вторая. Магнаты
Глава первая. Контрабандист
– Значит, так… – Игнат развалился в любимом кресле, устало и шумно выдохнул. В руке у него уютно размещался любимый наследственный стограммовый штоф с водкой. С утра. – Умоляю: ты молчишь, стараешься верить. То, что я расскажу, звучит как бред, галлюцинация. Ты решишь, что у меня бэлый-бэлый, совсем бэлый горячка. На твоем месте любой бы так решил. Но ты мой друг. Поэтому сиди, заткнувшись. А я буду говорить. Понял? Вопросы потом.
– Валяй! – с деланым равнодушием бросил Георгий Арнольдович, внутренне сжавшись в предощущении то ли запредельного вранья, то ли нового доказательства существования Непознанных Сил Природы.
В глубине души Гоша так рад был возвращению друга живым и нормально пьяненьким, что готов был уверовать даже в его личную встречу с Понтием Пилатом. Тем более что прецеденты известны.
– Значит, так… Когда ты, как последний мерзавец и эгоист, заперся у себя, чтобы кропать свою какую-то х…ню, я, по твоему, между прочим, совету, решил просто отдохнуть: погулять, почитать, посмотреть телевизор – словом, уйти в себя. Пятницу продержался. В субботу с утра вышел, купил газет, допраздничных еще, и журнальчик про финансы. После обеда принял. Лежу, листаю журнальчик. Радуюсь: все на подъеме, власть стабильная, нефть дорогая, рынок к шоколаде… Ну, думаю, у нас с Аполлошей никаких проблем. Мы, думаю, с Аполлошей идем в ногу с нашей родиной навстречу солнечному будущему на берегу Средиземного моря, где в пальмах и магнолиях утопает какой-нибудь остров.
Этот поэтический образ в исполнении Игната вызвал было у Георгия Арнольдовича острое желание съязвить, но Игнат уничтожил его в зародыше испепеляющим взором полководца, чей приказ намерены оспорить.
– Натыкаюсь на статейку какого-то экономиста с подозрительной фамилией Иноверцев. Читаю. Ни хрена не понимаю, в сон клонит. И вдруг осознаю, что этот прыщ, даже кандидатом наук под статейкой не подписанный, все к тому ведет, что очень скоро ожидает мировую экономику – и нашу, конечно, тоже – полный, понимаешь ли, писец или, по-ихнему, по-экономически, коллапс. Этот Иноверцев приводит свои аргументы, в которых я ни бельмеса не просекаю, а в конце мелко примечание, что, мол, мнение автора может не совпадать с мнением редакции. Во, думаю, современная пресса во всем ее цинизме! Чтобы внимание привлечь и журнальчик лучше раскупали, печатают всякую мутотень паническую, а сами в сторонку. А поскольку поделиться-то эмоциями не с кем – ведь друг так называемый ушел в творческий запой, – я на Аполлошу поглядел, ну, типа «как тебе это нравится?». Я его запихивать в гардероб не стал, на обычное место поставил, чтобы хоть было с кем поговорить. И тут, Гошик, хочешь – верь, хочешь – не верь, пошла волна. Вроде та же самая, которая акции диктует и командует «купи-продай». Та, что ко мне во внутренний слух или в интуицию проникает черт ее знает почему. Но на этот раз она мне, Гошка, аж по мозгам шибанула. Сперва слышу: «Верь!», а потом слышу: «В сентябре». Отчетливо так, ясно, как диктор по телевизору в программе «Время». И у меня в башке возникло полное просветление. Полное. Я его понял.
– Кого, Иноверцева? – не удержался Гоша.
– Да Аполлошу я понял, Аполлошу! В том смысле, что Иноверцев этот в точку попал. А благодетель наш подтверждает. И срок называет точный.
Неистребимый скептицизм интеллигента и всегдашняя спутница его – ирония снова, как в начале великого покорения биржи, схватили Гошу за горло и стали душить. На языке вертелись вопросы, каждый из которых мог привести Игната в ярость, а у самого Георгия Арнольдовича вызвать чувство глубокого удовлетворения собой, не утратившим остроумия. Но он сдержался, понимая, что главное испытание впереди: Греция.