Архив

Все были при деле, и Антон на миг почувствовал себя не в своей тарелке, завис в отчужденных мыслях, пытаясь восстановить последовательность событий этой ночи в этой квартире, но всплыл фразой:

– Что там с вирусами-то?

– Да тут половина наших же, остальные – фигня. – Техник не оторвался от процесса, чтобы ответить Антону.

– Надо бы убрать ее отсюда, наверное? – Женщина-врач аккуратно и уверенно держала в руках готовый к инъекции шприц.

– Да, давайте ее перенесем. – Антон у себя в голове уже рисовал воняющим спиртом маркером на доске списки подозреваемых, расчерчивал временную линию, подписывал и расклеивал стикеры, обводил в кружок и подчеркивал отдельные слова: что стоит проверить и на что обратить внимание. Его глаза остекленели и не фокусировались на лицах и деталях, он просто подошел к кровати и крепко сжал холодные руки женщины.

– Раз-два, взяли! – Откуда-то издалека послышался голос врача. Антон напрягся, схватил покрепче, и они подняли Веронику Петровну с кровати. Выволокли ее из комнаты, а потом врач вдруг решил спросить: – Куда ее?

Антон многозначительно посмотрел на него. Видимо, не санитаром в известном заведении ему стоило бы быть.

Они прошли коридор к закрытой двери в другую комнату. Антон пнул дверь ногой, и она, надрывно скрипя, отворилась. В этой древней квартире скрипело все, что только можно – хоть не кости у ее оставшегося жильца.

Спальня матери будто из прошлого века, сразу подметил Антон: два одинаковых ковра на полу и стене, пластиковые горшки с растениями на облупленном крашеном подоконнике, длинная советская стенка, хрустальный сервиз в пыли на ее полке за стеклянными дверцами, разномастные ряды пошарпанных корешков на других: от русской классики до зарубежных детективов, разбавленных парочкой книг Лема и Азимова, купленных явно «за компанию» в свое время за рубль-шестьдесят. Массивный рабочий стол со стеклом на столешнице. Под ним – какие-то записки, пометки, фотографии. Над – стопки листов и тетрадей по краям рабочего пространства, уж хрен его знает, с каким содержимым и на кой они вообще работнице завода.

И, вот уж чего прошлая партия не одобрила бы, а сегодняшняя – наоборот: иконы повсюду. На столе, на стенах, на полках за пыльными мутными стеклами.

Везде.

Они уронили женщину на кровать, укрытую цветастым покрывалом в тон ее платью, и, когда медсестра сделала укол в вену, наигранно на цыпочках вышли, прикрывая и про себя матеря заунывно скрипящую дверь.

В спальне дочери раздавался сдавленный гогот, а входная дверь – нараспашку. Двери, двери, двери, везде чертовы двери: они отделяют твою обитель от сурового внешнего мира, родителей от детей, старых супругов друг от друга, входы и выходы в метро, лифты и подъезды, кабинеты врачей и палаты, тюремные карцеры наконец. Двери. И все они, как правило – закрыты: сами ли закрываются или кем-то. И все в этой необъятной, богом забытой стране такого размера, что, если ты не видишь в радиусе пары шагов очередную закрытую дверь – что-то определенно не в порядке.

Нас с самого детства приучают к тому, что выход-то где-то есть, только одна с ним проблема: он закрыт.

И немногим хватает смелости хотя бы подергать ручку.

Антон чувствовал себя неудобно, зная, что выход есть. Хочется им воспользоваться, сбежать в лето, и в мокрых кедах…

На мгновение потерял над собой контроль, напрягся опять, улавливая какие-то осколки странных снов. Все какое-то рваное, невнятное. И дверь надо закрыть. Надо, а то вдруг чего.

Дверь хлопнула, и мир тоже схлопнулся с бескрайних просторов до вот этой вот задрипанной квартирки в спальном районе мегаполиса, одной из тысяч таких же. Бред, конечно. С каких «просторов» он схлопнулся? Схлопнулся он с продолговатого общего коридора, окруженного десятком… дверей. Но стало лучше. Привычней как-то, спокойней. Никто не выйдет и не войдет.

Врач шепотом спросил:

– Мы нужны еще?

– Посмотрите немного за женщиной.

– Хорошо. – Медики огляделись и присели на тумбочку. А в спальне девушки опять кто-то заржал и улюлюкал, и Антон направился туда: ему б мгновенное помутнение рассудка залечить парой чернушных шуток.

Техник листал на экране фотографии, очевидно, жертвы. На одной она нелепо складывала губы уточкой в отражении в зеркале, на второй – недо-грациозно вытягивалась на смятой постели в черном кружевном белье («и где только достала?»), на следующей – прикрывала соски на оголенной подростковой груди, томно вглядывалась в объектив. И так снова и снова: позировала неумело, компенсируя недостаток опыта свежестью тела и озорным блеском разноцветных глаз. Техник переключал кадры под истеричный гогот толпы («когда успела прибыть вся группа?») здоровых мужиков в форме и с погонами; им даже собственные жены не дают, поэтому развлекаются с дешевыми шлюхами за наличку по профессиональным праздникам и пялятся в интернете на таких вот малолеток бесплатно. Там такого добра хватает, но те все затасканные, а тут, так сказать, свежая кровь.

На асфальте перед подъездом.

Была.

Часа три назад.

– Вы че, блядь?!

Никто поначалу не обратил на него внимания, все корчились от смеха в коликах, держались за жирок на животах и вытирали слезинки с заплывших глаз, но пара ментов обернулись на столь дерзкое восклицание. Один скользнул взглядом по форме, погонам и знакам отличия, мигом выгнулся струной, руки по швам, а гримаса сразу разгладилась и окаменела бледной маской.

А вот второй был не столь расторопный:

– Ты кто вообще? – Другие тоже зашевелились, его легонько толкнули локтем, кто-то покряхтел, мол, да, что это мы тут, работать надо. Теперь все смотрели на него с едва заметным стыдом в глазах, но скорее – со страхом. Надоело ему это все, все эти одинаковые градации в выражениях лиц тех, кто видел его в форме: от робкого опасения через липкий страх до откровенного ужаса. Всего несколько месяцев почти безграничной власти как над простыми смертными, так и над сотрудниками любых министерств и ведомств огромной государственной машины – а уже надоело.

«А не зажрался ли ты, Антон?»

Непонятно, что заставляло его копаться во всем этом дерьме. Какое-то детское чувство несправедливости и извращенное желание мести, даже непонятно, «за что». Но уж точно не желание кому-то что-то доказать. Надоказывался уже за свою недлинную жизнь.

Антон чуть склонил голову набок, чтобы увидеть спину техника между фигурами в стойках «смирно». Парень поспешил свернуть окно с фотографиями:

– Ты вроде должен был переписку в Сети достать, не?

В ответ – напряженное, густое молчание.

– Ну, чего встали-то? Работать. – Теперь он обращался уже ко всем.

И все засуетились, засновали туда-сюда: кто-то защелкал фотоаппаратом, другой вооружился кисточкой и пудрой для снятия отпечатков, третьи невесть откуда достали папки с формами отчетов и принялись их заполнять. Техник снова засуетился над клавиатурой. И каждый в невысказанном стыде и страхе за свою карьеру прятал глаза.

Антону вновь стало не до них. Он стоял, оцепенев, посередине комнаты и уже снова погрузился в свои мысли, запустив руки в карманы: в одном щупал украденный кулон, в другом теребил листки с попытками высказать последние мысли. Он мысленно стер всех чужих из этой комнаты и представлял хозяйку, которая, будто в ускоренной съемке, перемещается по комнате: то пишет кому-то сообщения в социальной сети, то рыдает в подушку на кровати, шепчет хрипло: «Согрей, мне так хочется жить», то переставляет свои сувениры, вглядывается в лица в фоторамках, пишет записки, обхватив голову руками и вырывая волосы, комкает листки, выкидывает их и пишет заново. И бегает, бегает, мечется по комнате, лавируя между медлительными призраками из будущего, пока, наконец, не решается распахнуть створы окна, впустить в спальню ветер, что легонько затеребил шторы; забраться на подоконник, осторожно взглянуть вниз, держась рукой за низкий потолок. Потом – уставиться вдаль, будто про себя прощаясь, и сделать шаг.

Никто не согрел.

На улицу он вышел опустошенный и застыл в паре шагов от домофона, пялясь куда-то перед собой. Закурить бы, и выходящие за его спиной так и делали: вываливаясь из подъезда, вытаскивали пачки кто откуда из униформы, вытрясали сигареты, поджигали их и затягивались блаженным дымом. Один Антон стоял истуканом и провожал остальных мутным взглядом. Они разбредались кто куда – до своих служебных автомобилей, до арок прочь из двора. Буднично как-то, обыденно, будто не в первый раз обследовали каждый миллиметр комнаты, где еще вчера жил один из, вроде бы, них. Из людей. Только сорта другого.