Аромат рябины

Ирина впервые приехала в гости к сестре. Она окончила тот же университет, но филологический факультет и преподавала в Воронеже в школе русский язык и литературу. Марина неоднократно предлагала ей приехать в гости, но все не получалось. Но в этом году Ирина решила уйти из школы. Ее совершенно не устраивала зарплата, не спасали даже частные уроки. Но пока она никуда не устроилась, находясь в каком-то заторможенном состоянии и не в силах принять никакого решения. Найти другую работу ее не подвигло даже то, что начался учебный год. И Марина уговорила приехать ее в гости.

После недолгих препирательств Умберто повез их в загородный дом. На самом деле это была небольшая двухэтажная дача, но на берегу Неаполитанского залива, на высокой пятидесятиметровой каменной террасе, круто обрывающейся к кристально синему морю. Марина очень любила бывать здесь. И скоро крохотный садик, окружающий дачу, был приведен в порядок, кусты подстрижены, газоны засажены цветами, дорожки вычищены. Умберто не уставал восхищаться тонким вкусом Марины и ее трудолюбием и не стеснялся говорить ей об этом. Марио на каникулы приезжал в Сорренто и обычно останавливался именно здесь. На втором этаже у него была своя комната. Кьяра с мужем и двухлетней дочкой также наведывались к отцу и тоже полюбили жить на даче. Они все искренне привязались к Марине и по-своему полюбили ее. Умберто вначале боялся, что с появлением русской девушки отношения в семье испортятся, и сейчас не мог нарадоваться, что все сложилось так удачно. Они, конечно, ссорились и даже били посуду, но примирения были не менее бурными.

— Иришка, ты где? — раздался голос Марины, и она выглянула из дверей. — Пирог готов! Вкусный, пальчики оближешь!

Но Ирина даже не пошевелилась. Она сидела, все так же прислонившись к спинке скамьи, и не сводила глаз с закатного ярко-красного неба. Марина зашла за шпалеру и остановилась, глядя на красные пятна лепестков, усеивающие плиты дорожки. Потом склонилась к Ирине и сняла с ее пышных темно-каштановых волос несколько лепестков.

— Ну вот, — огорченно произнесла она, — как быстро розы облетели. Вчерашний ливень поспособствовал.

— Да, — кивнула Ирина и повернула голову.

Ее серые глаза смотрели спокойно, губы улыбались. От закатного освещения лицо казалось матовым и нежно-розовым, а глаза глубокими и яркими.

— Какая ты все-таки хорошенькая! — не удержалась Марина. — Надо тебя замуж выдать и всех делов!

Ирина усмехнулась и отрицательно покачала головой.

— А что, сестричка, ты возражаешь? — немного агрессивно спросила Марина. — Тебе ведь уже тридцать через месяц! Куда тянуть дальше? Пора, давно пора! Да и о ребенке нелишне задуматься, — после паузы добавила она.

— Сама-то! — засмеялась Ирина. — Что-то не очень задумываешься! И как тебя все еще Умберто не уговорил, не понимаю!

— Уже уговорил, — тихо сказала Марина и неожиданно зарделась.

— Бог мой! Маришка! — обрадовалась Ирина и вскочила со скамьи. — Счастье какое! Мама с папой как обрадуются! Ты уже сообщила?

Она обняла Марину и закружила ее по узкому пространству между скамьей и шпалерой.

— Отпусти! — расхохоталась Марина. — А то уронишь! Тебе первой сказала. Берт прямо не в себе, как узнал. Уже третий месяц.

— Это счастье!

— Да уж, — расхохоталась Марина. — Он только и твердит, что это благословение божие. Но ведь я православная, а он католик. Но даже это его не смущает.

В этот момент они услышали звук подъехавшей машины.

— О, Берт приехал, — озабоченно произнесла Марина. — Пошли в дом!

Умберто был не один. Он вошел в гостиную вместе с каким-то высоким стройным черноволосым мужчиной на вид лет тридцати пяти. Тот держал в руках плетеную бутыль с вином и нарядную коробку с конфетами.

— О! Grazie mille! — быстро сказала Марина, принимая коробку.

Потом повернулась в Ирине и тихо пояснила, что это ее любимые конфеты из Флоренции, которые выпускают только там, и что они необычайно вкусные.

— Di niente, — мягко ответил мужчина бархатным низким голосом и глянул на Ирину.

— Не за что, — машинально перевела Марина сестре и недовольно посмотрела на Умберто. — Ты не хочешь нас представить, дорогой? — поинтересовалась она и мило улыбнулась гостю.

— О, простите, дорогие! — рассыпался в извинениях Умберто. — Это мой друг Бьяджо, вчера приехал в Сорренто, будет работать в нашем колледже. Он говорит по-русски хорошо. Но сейчас стесняется.

— Buona sera, — начал Бьяджо, но запнулся, улыбнулся и мягко проговорил: — Добрый вечер, дамы! Позвольте выразить восхищение вашей красотой. Русские женщины самые прекрасные в мире!

Акцент был сильным, но выразительное лицо Бьяджо говорило лучше всяких слов. И он не сводил глаз с Ирины.

Поздно вечером, когда все разошлись по своим комнатам, Ирина долго не могла уснуть. Она ворочалась с боку на бок, взбивала подушку, подтыкала одеяло, потом пыталась считать, затем вспоминала стихи любимых поэтов и про себя повторяла их, но сон не шел. Промучившись около часа, Ирина встала, накинула махровый халат и подошла к окну. Раскрыв его, она удивилась теплому потоку воздуха. Ветер явно поменял направление, море казалось огромным матово-синим незамутненным зеркалом с тонкими серебряными линиями лунной дорожки, от земли густо пахло завядшими розами, какой-то терпкой травой и почему-то подсыхающими дольками яблок. Ирина вздохнула, села на подоконник и стала смотреть на луну, зависающую над туманным горизонтом огромным желтоватым диском.

Плачут сирени под лунный рефрен. Очи хохочут песчаных сирен. Лунные плечи былинной волны. Сонные сонмы весенней луны, —

нараспев продекламировала Ирина строфы из стихотворения Игоря Северянина.

— Только не весенней, а осенней луны в моем случае, — зачем-то добавила она и улыбнулась.

Потом закуталась в халат, обняла себя за плечи и задумалась, не сводя глаз с лунной дорожки.

Ирина не только ушла из школы, но и разорвала отношения с Андреем. Они встречались два года, и ей казалось, что их любовь нерушима. Андрей был ее ровесником, работал на заводе «Электроприбор» фрезеровщиком, жил в заводском общежитии, так как сам был родом из села Землянска Семилукского района. Ирина несколько раз ездила туда, была знакома с его родителями, которые жили в обычном деревенском доме с удобствами во дворе. Но ей очень нравился и этот дом из толстенных бревен, построенный еще в позапрошлом веке дедом Андрея, и этот просторный двор с коровником и баней, и огромный в двадцать соток огород. Она любила наблюдать в окно, затянутое старенькой кружевной тюлевой шторкой, за неторопливой жизнью деревенской улицы. Куст бузины, росший в палисаднике, также занимал ее. Ирина обожала творчество Марины Цветаевой и когда видела этот куст, то мгновенно вспоминала ее неоднозначное стихотворение «Бузина».

Бузина цельный сад залила! Бузина зелена, зелена, Зеленее, чем плесень на чане! Зелена, значит, лето в начале! —

твердила Ирина про себя, глядя на куст.

Она всегда старалась найти собственное видение творчества любимых поэтов. А стихи Марины Цветаевой считала творениями даже не для сегодняшнего века, а как минимум для XXII. Их сжатость, информативность и многослойность казались ей языком будущего, который нужно еще научиться понимать, причем не глазами, а сердцем, душой, интуицией.

…А потом — через ночь — костром Ростопчинским! — в очах красно От бузинной пузырчатой трели. Красней кори на собственном теле…

Ирина старалась понять состояние поэта в тот момент, когда писались эти строки. Она, конечно, много читала статей цветаеведов. К тому же в школе преподавала в старших классах, и поэзия Серебряного века была ее любимым разделом школьной программы. Она тщательно готовилась к урокам, но часто видела, что ученики в силу возраста не в состоянии до конца понять такое сложное мироощущение, которым, как никто другой, обладала Марина Цветаева. А без понимания этого невозможно было принять и творчество.