Артания

Градарь запел громче, Аснерд, Вяземайт и Скилл начали хлопать в ладоши громче, чаще, убыстряя темп. Придон вышел в круг, выпрямился, душа ловила ритм, затем тело вздрогнуло, мышцы сами задвигались, сапоги быстро-быстро передвинулись на полшага, почти шаркая подошвами, и дальше его повела по кругу та сила, что пробуждалась в нем сама по себе, когда слышала красивую сильную песнь, когда душа ловила серебряные звуки труб, создающие небесную мелодию.

Мужчины хлопали в ладони все громче, сильнее. Придон шел по кругу, выпрямившись, с гордо разведенными плечами, подошвы пристукивали часто, в только им известном ритме, он даже не вмешивался, эта странная мощь делает все сама, ей надо всего лишь не перечить.

Итания, шепнул он одними губами. Итания, именем твоим я прошел все дороги. Итания, я начал жить с того дня, как увидел тебя… Итания, я скоро снова увижу тебя!

В круг влетел, не удержавшись, Скилл. Его танец был четок и строг, но глаза смеялись, а губы расползались в счастливой улыбке.

Придон отступил, взял у Градаря бандуру. Все получилось само, он просто не перечил силе, что вела его в танце, а сейчас она ударила его пальцами по струнам.

Он услышал свой голос, перед глазами лицо Итании, звездное небо, скачущие кони, гневное лицо бога, яркий свет и снова лицо Итании…

Скилл танцевал, но теперь строго и торжественно, а когда Придон без перехода заиграл другую мелодию, подошел и встал рядом.

Могучие силы швыряли Придона, как утлую лодчонку в бушующем океане. Он задыхался, в груди нарастало злое жжение, голос стал хриплым, но он пел, ибо все это в нем, накопилось, рвалось наружу, и, даже когда голос начал прерываться, он все еще бил по струнам, а голос бога говорил в нем странные щемящие слова, нежные и огромные, способные охватить все…

А потом он опомнился, все стоят, замерев, у многих на глазах слезы. Скилл смотрит с любовью и тревогой, но лицо серое, как будто вырублено из гранита, а глаза запали в темные пещеры.

– Придон, – сказал он тихо, – садись на коня. Езжай. Ты заставил мужчин не просто плакать – рыдать! Я даже не знаю, что можно… больше.

Толпа распахнулась, Блестка вела коня. Придон поцеловал ее в щеку, одним прыжком вскочил в седло. Слегка кольнуло срастающееся ребро, но это все, что осталось от его ран.

Он вскинул руку в прощании, умный конь красиво встал на дыбы, помесил воздух копытами, грива развевается, а затем сам, без напоминаний метнулся в сторону городских врат. Ножны бога Хорса в седельном мешке, боевой топор и щит укреплены по обе стороны седла.

Почти у самых ворот он увидел Конста. Тот вышел навстречу, был он страшно худ, кости выпирают из-под сухой кожи, поперек груди огромный багровый шрам с безобразно вздутыми краями. Сукровица выступает крупными прозрачными каплями, зато глаза теперь не прячутся в глубоких впадинах, и Придон зябко повел плечами, заметив в желтых глазах по два зрачка.

Он наклонился с коня, спросил шепотом:

– Конст… ты человек? Конст ответил после паузы:

– Даже не знаю, как и ответить. Да и нужна ли тебе правда?

Придон выпрямился, щек коснулся жар.

– Прости, спросил глупость. Мы дрались с дивами, мы победили. Вместе вернулись, помогая друг другу. Ты лечил, как мог, меня и моего друга. Я вырвал тебя из рук врага, когда тебя убивали…

Конст взглянул исподлобья. У Придона появилось нехорошее предчувствие. Он предпочел бы, чтобы Конст не открывал рта, но тот сказал тихо:

– Не совсем так… Ты не понимаешь…

– Что я не понимаю?

– Меня не убивали. Придон вскрикнул:

– А что же с тобой делали? На тебе места живого не было!

Конст опустил голову. Пораженный Придон видел, как под его взглядом огромный багровый шрам стал белым, опустился, растекся по коже, и через пару мгновений на том месте, где был шрам, осталось чистое место с молодой кожей. Конст задышал с усилием, застонал, и Придон услышал, как хрустнули и соединились кости в левом боку.

Когда Конст поднял голову, со лба сползали крупные капли пота, глаза были страдальческие.

– Понял теперь?

– Нет, – признался честно Придон. – Ты умеешь заращивать свои раны. Ты волхв? Но ведь и волхвов убивают? Конст покачал головой:

– Я не волхв. И меня не убивали. Меня просто… наказывали.

– Наказывали? – воскликнул пораженный Придон. – Это что-то вроде родительской порки?

После долгой паузы Конст ответил несчастливо:

– Не думай, что вырвал меня из рук любящих родителей. Хоть меня убивать не собирались, но мне запрещали делать то, что я хотел делать. А для мужчины это равносильно смерти. Они уничтожали плоды того, что я копил сотни лет.

Придон дико посмотрел на Конста. На вид обыкновенный человек, разве что больше похож на куява своей изнеженностью, чем на мужественного артанина, но все же… как это – сотни лет?

– Так… кто ты?

– Человек, – ответил Конст невесело, – но тот человек, которых вы, новые, называете дивами. Хотя дивы… это… словом, дивы были давно. Еще до нас. А мы те, кто пришел на их земли и… чему-то научились у них… Придон, тебе надо ехать. Меня приютило твое племя, здесь добрые и чистые люди. Когда вернешься, я расскажу тебе больше. Да что там больше, расскажу все!

Аснерд долго смотрел вслед Придону. Солнце играет на литых плечах юного героя, в черных как смоль волосах прыгают искры. Он держится в седле красиво, чуть откинувшись назад, гордый, как артанин, красивый, как артанин.

Рядом часто дышит Вяземайт, взгляд его тоже не отрывался от удаляющегося всадника.

– У меня от танцев всегда вскипала кровь, – признался Аснерд. – Когда я смотрю на танцующих мужчин, на их гордые лица, на прямые спины и сильные руки, у меня у самого выпрямляется спина, учащается сердце. Я сам вот прямо сейчас на коня и с обнаженным топором в одиночку на все вражеское войско, что посмело… Но почему, когда смотрю на танцующего Придона, у меня закипают слезы?

Вяземайт спросил глухим голосом:

– Он что, так плохо танцует?

– Нет…

– Так почему?

– Не знаю, – ответил Аснерд сердито. – У меня от его песен, от его танца тоже выпрямляется спина и учащается сердце, однако… понимаешь, я же артанин! Почему ладонь рвется не к рукояти топора? Напротив, мне хочется разорвать свою собственную грудь, выхватить пылающее сердце… не знаю, то ли бросить к чьим-то ногам, то ли… Нет, не знаю! Слезы застилают взор, я только реву как дурак, вскакиваю и ухожу, чтобы не видеть, не слышать, не попадаться на глаза молодым. Стыд какой: увидят меня, старого дурака, ревущим! А я ж не просто старый и битый, тертый, я ж еще и военачальник!