Атропос

Третьей ошибкой шейха стало решение отказать людям в праве получать еду и воду. Тем самым он лишил их базовой потребности и обычной житейской удовлетворенности, которая наступала от чувства насыщения. Что бы ни происходило в жизни, когда люди были сыты, проблемы отступали на второй план. Постоянное чувство голода, которое ничем и никак нельзя было унять, делало людей раздражительными и склочными. Они сильнее концентрировались на причине своего раздражения, и все больше внимания уделяли тем негативным моментам, на которые ранее закрывали глаза. Им не нравилось, что только шейх мог есть, а они нет, им не нравилось, что шейх только и делал целыми дня, что отдыхал и расслаблялся, пока слуги выполняли всю грязную работу. Несколько недель потребовалось для того, чтобы люди осознали, что они снова могли испытывать гнев. Еще несколько недель люди боролись со страхом получить наказание за одну лишь плохую мысль. И когда они поняли, что наказания не наступало и что их мысли обрели свободу, сердца их воспылали от яростного чувства несправедливости. Шэнли нужно было только немного их подтолкнуть. Началась идеологическая работа, так хорошо знакомая ему по службе в армии.

Каждый день по вечерам он заводил разговоры про равенство прав человека, про несправедливость, угнетение меньшинств, неравенство классов и свободу слова. Стоило было подкинуть немного дровишек в огонь, и в спальне рабочих разрастался настоящий пожар. Вскоре в ход пошли оскорбления в адрес шейха. Видели бы вы глаза, нараспашку открытые от изумления, когда черные комбинезоны получили возможность не следить за своими языками. По словечку друг за другом они осыпали его разношерстными оскорблениями, которые становились все изощреннее с каждым новым кругом. Каждый счел своим долгом обозвать шейха последней скотиной и имел на это полное моральное право. Когда градус ненависти подскочил до предела, Шэнли выдвинул предложение пойти и рассказать шейху все, что они о нем думали лично. Его предложение было воспринято с полнейшим восторгом и тотчас же было одобрено.

17 разъяренных мужчин и одна женщина отправились в спальню шейха. Внутри уже разыгралась драма. Судя по смелым выражениям, в которых нисколько не сдерживала себя юная дама, она была недовольна тем, что шейх уделял ей недостаточно внимания и никак не мог выбрать себе любимицу. Она назвала его зажравшимся козлом, швырнула в него подушку и только потом заметила небольшую группу революционеров, стоящих в дверях. Шейх озадаченно водил глазами от девушки к людям в черных комбинезонах и обратно. Вероятно, уже тогда он все понял. В один прыжок он перебрался через кровать, оттолкнул девушку в сторону, и попытался нажать на кнопку, что открывала потайной ход под кроватью. Шэнли, который ранее уже сталкивался с потайной комнатой, набросился на него сверху и в ожесточенной борьбе снял с его руки контрактор. Быстро поднявшись на ноги, он гордо прокричал ему глядя прямо в глаза:

— Вот теперь можно поговорить. Поднимайся же и прими свое наказание!

При словах о наказании толпа злобно зарычала, она готова была растерзать шейха без суда и следствия. Предчувствуя это, Шэнли перегородил шейха собственным телом.

— Давайте не будем опускаться до его уровня. Мы будем судить его и подберем для него справедливое наказание.

— Смерть — вот единственное справедливое наказание для этого отребья! — выкрикнул кто-то из толпы и люди одобрительно закричали.

Шэнли попытался всех вразумить:

— Возможно! Я не стану этого отрицать! Но подумайте сами. Смерть — это всегда самая простая и короткая дорога на тот свет. Разве он заслужил уйти из жизни так легко? Разве смерть и правда является самым страшным, что его могло бы ждать? Может быть, стоит придумать для него что-нибудь более изощренное?

Люди притихли. В словах Шэнли был свой резон. Шейх испуганно забился в угол, его былая самоуверенность испарилась, как не бывало.

— Слушайте же! Я предлагаю собрать всех в главном зале и вместе решить, что с ним делать.

Пинками под зад они погнали шейха в главный зал, чтобы провести над ним справедливый суд. Девушки, услышавшие шум в коридоре, тоже стали подтягиваться. Шэнли встретился взглядом с одной из них и его сердце екнуло. Он не без удовольствия обнаружил, что женский пол снова волновал его. Однако в тот момент суд над шейхом был в приоритете.

Шейха взяли в кольцо. В одних трусах он стоял под гневными взглядами, не зная, куда деть свои руки. Правой рукой по привычке он ощупывал левое запястье и не находил на нем там своего контрактора. Без него он был слабым и уязвимым.

Шэнли вышел вперед и выступил от лица рабочих.

— Мы собрались здесь, чтобы восстановить доброе имя справедливости! Все эти годы шейх держал нас с вами в рабстве. Да, именно. Мы были рабами этого деспота. Он контролировал наши тела, наши мысли, он посягнул на самое сокровенное, что у нас было — на свободу самовыражения! Но теперь у него больше нет власти над нами. Жуки, что бесцеремонно проникли в наши мозги, больше не работают. Мы вольны думать и говорить все, что нам заблагорассудится. Так давайте же воспользуемся этим правом в полной мере и подыщем для этого подлеца достойное наказание.

Рабочие были настроены кровожадно, в то время как наложницы вели себя более сдержано. Шейх относился к ним намного лучше, давал им больше личных свобод, некоторые из них все еще думали, что были в него влюблены, а, может быть, и были на самом деле. Искусственная любовь, порожденная жуком, не отличалась от настоящей. Когда его воздействие закончилось, организму требовалось время, чтобы восстановить нормальный гормональный фон. У кого-то этот процесс проходил быстрее, у кого-то медленнее. Не удивительно, что многие из них путались в своих чувствах и разрывались в противоречиях. Наверняка некоторые из них были готовы броситься к шейху на защиту, но страх пойти против мнения большинства оказался сильнее. Они молча наблюдали, как Аль Тани из человека, почитаемого всеми, превращался в изгоя.

Шэнли продолжал:

— Я размышлял об этом некоторое время и вот, что я думаю. Вы можете со мной согласиться или нет. Этот человек, — он указал рукой на шейха, сжавшегося комок, — отобрал у нас самое ценное — нашу свободу. Поэтому я предлагаю отобрать самое ценное у него — право на вечную жизнь. Мы не станем вести себя, как какие-то варвары, мы не убьем его и не станем увечить. Но мы лишим его права обновлять свои клетки, пусть стареет и умирает, пусть доживает свой век, наблюдая, как всё то, что он любил, становится ему недоступным, а все те, кто когда-то любили его, от него отворачиваются. Что скажете?

Рабочие поддержали такое предложение оглушительным воем. Дамы, обладавшие численным преимуществом, не спешили с заявлениями. Видя их нерешительность, Шэнли обратился к ним:

— Я могу вас понять. Все это время вы были в него влюблены. Но, поверьте, это чувство было привито вам искусственно. Через пару недель вы посмотрите на этого человека другими глазами. Если нет, то мы пересмотрим наказание для него, и каждая из вас получит право высказаться. Но сейчас прошу вас поддержать нашу инициативу. Согласны?

— Да, — протянули они хором.

— Тогда решено. С этого момента и впредь Хамад бен Халифа Аль Тани лишается своего титула и доступа к клеточной реновации. Он также добровольно и безотлагательно переселяется из своей спальни в спальню рабочих, где будет проживать весь остаток своих дней. Его питание составит двухразовый рацион из воды и объедков. Какие-либо возражения? — он обратился прямо к бывшему шейху.

Тот больше не дрожал, его тело было сжато, словно пружина, казалось, что он готов был броситься на Шэнли и вцепиться в его горло. Глаза его налились кровью, он выглядел точно как крыса, которую загнали в угол. Шэнли приготовился отражать нападение. Тогда Аль Тани закричал и зубами вцепился в свое запястье. Острые зубы прогрызли плоть и вонзились в мясо. Его окровавленный рот извергал проклятья: